Мама по контракту для папы строгого режима - Алекс Скай

Я замолчала.

Вот где была ловушка.

Фотография была настоящая.

Смех был настоящий.

Пятно на платье было настоящее.

Роман с салфеткой и Семёном был настолько настоящий, что я до сих пор не могла смотреть на этот кадр без странного чувства под рёбрами.

Неправдой был только чужой смысл.

— Фотография настоящая, — сказала я. — А то, что про неё написали, — нет.

Ася кивнула, будто аккуратно положила это в голове на отдельную полочку.

— То есть мы смеялись правда?

— Правда.

— А они сделали неправду из правды?

Марк тихо сказал:

— Добро пожаловать во взрослый мир.

— Марк, — произнёс Роман.

— Что? Она спросила.

Роман посмотрел на сына.

Я увидела, как он борется с привычным желанием остановить резкость, и как вместо этого выбирает другой путь.

— Ты прав, — сказал он. — Но ей не обязательно сегодня получать весь взрослый мир сразу.

Марк отвёл взгляд.

— А нам кто-то выдавал его порциями?

Тишина.

Ася спустилась ещё на ступеньку.

— Марк, ты злишься?

— Нет.

— Врёшь плохо. Вера так говорит.

Я подняла руку.

— Прошу не использовать мои педагогические наблюдения против родственников без предварительного согласования.

— Это не родственник, это Марк, — сказала Ася.

— Очень точное юридическое различие, — пробормотал он.

Роман убрал телефон в карман.

— Дети, сейчас я поговорю с Климовым и Лидией. Публикацию будут фиксировать и оспаривать. Вы оба не смотрите больше это.

Марк сразу вскинул голову.

— Почему?

— Потому что—

Роман остановился.

Молодец.

Я почти услышала в воздухе непрознесённое “так надо”.

Но он проглотил его.

— Потому что это написано не для вас, — сказал он. — И не про вас. Там используют ваши лица, чтобы ударить по взрослым. Я не хочу, чтобы вы принимали это внутрь.

Марк смотрел на отца долго.

— Уже лучше.

— Спасибо за оценку.

— Но телефон я сам решу.

Роман напрягся.

Я приготовилась вмешаться, но он снова справился.

— Хорошо. Тогда реши сам, но помни: смотреть на ложь много раз не значит быстрее сделать её правдой или неправдой. Это просто больнее.

Марк опустил глаза на телефон.

Потом выключил экран.

— Ладно.

Для девятилетнего мальчика, который почти никогда не сдавал позиции без боя, это было почти мирным соглашением.

Ася спустилась вниз и подошла ко мне.

— Ты теперь уйдёшь?

Вот так просто.

Без перехода.

Без подготовки.

Прямо туда, где у меня самой ещё не было ответа.

Я почувствовала взгляд Романа.

Не давящий.

Ждущий.

Марк тоже смотрел.

А я вдруг поняла, что вся эта публикация, весь заголовок, все чужие слова “избранница”, “купил”, “идеальная семья” сделали самую опасную вещь: они превратили мой возможный уход из личного решения во что-то видимое для детей.

Если уйду сейчас — это будет не просто “Вере надо домой”.

Это будет “Вера испугалась того, что написали”.

И Ася это запомнит.

Марк тоже.

— Сегодня я никуда не исчезаю, — сказала я. — Но мне нужно будет позже уехать домой. Взять вещи, подумать, выдохнуть и убедиться, что моя кухня не объявила меня пропавшей.

— Кухня скучает? — спросила Ася.

— Очень. Она без меня проигрывает споры табуретке.

Ася чуть улыбнулась.

— Но ты вернёшься?

Я не успела ответить.

Марк сказал:

— Она сказала “позже уехать”, а не “уйти”.

Я посмотрела на него.

— Спасибо, переводчик с взрослого.

— Я проверяю формулировки.

— Очень полезная профессия в нашем доме.

Роман тихо сказал:

— Я отвезу вас.

Я повернулась к нему.

— Нет.

Он замер.

— Нет?

— Мне нужно самой.

— Сейчас ситуация—

— Не надо.

Он замолчал, но по лицу было видно: внутри уже поднялась армия аргументов. Безопасность. Пресса. Слухи. Возможные люди у дома. Непредсказуемость. Ответственность. Все в одинаковых строгих костюмах и с табличками “Роман снова всё контролирует, потому что боится”.

— Вера, — сказал он.

— Я напишу, когда доеду.

— Этого недостаточно.

— Для кого?

— Для меня.

— Тогда это уже не про безопасность.

Ася смотрела то на меня, то на него.

Марк чуть подался вперёд.

И Роман, возможно, впервые за вечер вспомнил, что у нас есть зрители, для которых каждая взрослая интонация потом становится внутренним правилом.

— Хорошо, — сказал он.

С трудом.

Но сказал.

— Я не буду спорить при детях.

— Запишите этот день в календарь, — буркнул Марк.

— Марк.

— Что? Это историческое.

Инга Павловна появилась из коридора, как всегда вовремя и бесшумно.

— Роман Андреевич, Климов на линии. Лидия тоже. Елена Аркадьевна просит не предпринимать публичных действий до согласования.

— Я иду, — сказал Роман.

Он посмотрел на меня.

— Мы договорим.

— Да.

— Не уходите без разговора.

Я хотела сказать что-нибудь острое.

Например: “Подпишите распоряжение, так надёжнее”.

Но передумала.

— Не уйду без разговора.

Он кивнул и ушёл в кабинет.

Ася проводила его взглядом, потом подняла голову ко мне.

— Папа опять стал как дверь.

— Как дверь?

— Закрытый.

Марк сказал:

— Зато не хлопнул.

Инга Павловна строго посмотрела на него, но ничего не сказала.

Я погладила Асю по плечу.

— Иногда взрослые закрываются, чтобы не развалиться.

— А потом открываются?

— Если рядом есть кто-то очень терпеливый и немного вредный.

— Это ты?

— Я претендую.

Марк тихо сказал:

— Смотрите, чтобы дверь не закрыла вас внутри.

Я не нашлась с ответом.

Потому что это было не просто остроумие.

Это было предупреждение.

Поздно вечером я всё-таки уехала к себе.

Не потому что хотела отстраниться от детей. Не потому что боялась публикации. Хотя боялась. Ещё как. Но если бы я осталась в доме Ветровых сразу после этого заголовка, то окончательно перестала бы понимать, где мой выбор, а где обстоятельства, Алиса, пресс-служба, детские глаза и Роман, который не умеет просить без того, чтобы случайно не выдать приказ.

Мне нужно было пространство.

Маленькое.

Моё.

В моей квартире пахло пылью, сухими травами в банке на подоконнике и одиночеством, которое раньше казалось нормальным, а теперь почему-то выглядело как старая кофта, давно потерявшая форму.

Я поставила сумку на стул.

Стул, как всегда, исполнял обязанности шкафа.

— Не начинай, — сказала я ему. — У меня был тяжёлый день.

Стул молчал, но с осуждением.

Я включила свет, прошла на кухню и тут же пожалела об этом. На столе лежала