Мама по контракту для папы строгого режима - Алекс Скай

бы на несколько часов, то перестану различать, где моё решение, а где чужой страх держит меня за рукав.

В дверь гостевой постучали.

— Да?

Роман вошёл не сразу.

Сначала открыл дверь.

Остановился.

Увидел сумку.

И, кажется, на секунду забыл, как дышать.

— Вы уезжаете.

— На ночь.

— К себе?

— Да.

Он кивнул.

Слишком ровно.

— Понятно.

— Не делайте это слово кирпичной стеной.

— Я стараюсь.

— Плохо.

— Знаю.

Он стоял у двери и не входил дальше, будто боялся, что шаг в комнату уже будет давлением.

Я продолжила складывать вещи, хотя руки стали неуклюжими. Свитер никак не хотел помещаться в сумку. Предатель.

— Я поговорил с Марком, — сказал он.

— Он сказал.

— Спасибо, что отправили.

— Это не моя заслуга. Это ваша обязанность.

— Да.

Я закрыла сумку.

Молния заела.

Разумеется.

В самый драматический момент бытовые предметы всегда решают участвовать.

— Да что ж такое, — пробормотала я.

Роман сделал шаг.

Остановился.

— Можно?

Я хотела сказать “сама”.

Потому что самостоятельность, границы и всё такое.

Но молния действительно была против меня, а превращать сумку в символ феминистической борьбы с фурнитурой было уже перебором.

— Можно.

Он подошёл, аккуратно взял молнию, чуть поправил ткань и закрыл сумку одним движением.

Конечно.

Даже сумки его слушались.

— Предательница, — сказала я сумке.

Роман посмотрел на меня.

— Вы разговариваете с вещами чаще, чем я думал.

— Вещи иногда отвечают честнее людей.

— Что сказала сумка?

— Что ей тоже тяжело.

Он опустил руку.

Между нами снова осталось это расстояние — почти приличное, почти безопасное, почти невозможное.

— Я не хочу, чтобы вы уезжали, — сказал он.

Вот.

Наконец.

Не “это небезопасно”.

Не “ситуация требует”.

Не “после публикации лучше”.

А просто.

Я.

Не хочу.

— Роман…

— Я понимаю, что вы имеете право. Понимаю, что вам нужно пространство. Понимаю, что сегодня я снова попытался удержать вас не тем способом. И что, если сейчас начну приводить доводы, вы будете правы, если уйдёте сразу.

Я молчала.

Он смотрел не на сумку.

На меня.

— Я не умею просить правильно, — сказал он. — Но прошу: не уходи сейчас.

Суд для строгого папы

— Я не умею просить правильно, — сказал Роман. — Но прошу: не уходи сейчас.

У мужчин вроде Романа Ветрова просьбы не должны были звучать так.

Они должны были быть точными, ровными, удобными для исполнения. “Останьтесь до утра”. “Я вызову машину позже”. “Сейчас не лучшее время”. “Так будет безопаснее”.

Но он стоял в дверях гостевой комнаты, смотрел не на мою собранную сумку, а на меня, и впервые не прятал страх за словом “ситуация”.

И от этого стало гораздо сложнее уйти.

Я стояла рядом с сумкой, которая только что проиграла ему молнию, и понимала: если сейчас останусь, это не будет победой Романа. И не поражением моей самостоятельности. Если уйду — тоже не катастрофа. Взрослая женщина имеет право уйти домой. Даже если в доме наверху спят дети, которые уже считают её почти частью утреннего расписания. Даже если мужчина напротив наконец произнёс не приказ, а просьбу.

Вот только сердце, как выяснилось, не очень уважает юридическую свободу передвижения.

Оно слушало Романа.

Предательское, неоформленное, эмоционально неподписанное сердце.

— Вы понимаете, — сказала я тихо, — что если я останусь только потому, что вы попросили, я потом сама на себя разозлюсь?

— Да.

— И если уйду только чтобы доказать, что могу, тоже разозлюсь.

— Понимаю.

— Не надо так быстро понимать. Я ещё не закончила.

Он кивнул.

— Я слушаю.

Вот и всё.

Он снова делал это.

Не удерживал. Не спорил. Не объяснял, что я “неправильно оцениваю риски”. Просто стоял и слушал, как человек, который боится, что любое лишнее слово толкнёт меня к двери.

— Мне нужно пространство, Роман.

— Я знаю.

— Не “от вас” в смысле “вы мне не нужны”.

На этой фразе его лицо изменилось совсем немного. Но я уже умела видеть эти маленькие сдвиги. Раньше он бы спрятал облегчение за спокойствием. Сейчас не успел.

— А “от всего”, — продолжила я. — От публикации. От Алисы. От того, что моё имя теперь обсуждают люди, которые даже не знают, как я выгляжу утром без кофе и терпения. От того, что Марк смотрит так, будто я могу разбить ему жизнь одним движением. От того, что Ася уже вписывает меня в свои рисунки быстрее, чем я успеваю понять, что со мной происходит. И от вас тоже. Потому что рядом с вами мне всё труднее отделять правильное от желанного.

Роман молчал.

Только пальцы на его руке сжались один раз.

— Тогда уходите, — сказал он.

Я моргнула.

— Что?

— Уходите, если вам нужно. Я не хочу, чтобы вы оставались из-за моей просьбы, если она давит.

Ну конечно.

Стоило мне почти решить, что останусь, как он сказал правильное.

Неудобный мужчина.

Невозможный.

Обучаемый.

— Вы сейчас очень мешаете мне красиво уйти, — сказала я.

— Простите.

— И красиво остаться тоже.

— Это сложнее исправить.

Я устало улыбнулась.

Он тоже почти улыбнулся, но тут же стал серьёзным.

— Вера, завтра Климов привезёт дату слушания. По предварительной информации, оно будет раньше, чем мы рассчитывали.

Слушание.

Слово упало в комнату, как тяжёлая папка на стол.

Я посмотрела на сумку.

Потом на Романа.

Потом на дверной проём, за которым был коридор, лестница, детские комнаты, кухня с моей кружкой, Семён, Маркина тетрадь и дом, где каждый предмет уже умел задавать вопросы.

— Я останусь до утра, — сказала я. — Но не потому что вы попросили.

— А почему?

— Потому что у Аси завтра будет лицо “я всё понимаю, но всё равно проверьте, здесь ли Вера”. И у Марка будет лицо “я ничего не проверяю, просто случайно прохожу мимо гостевой с инспекцией”. И я не хочу начинать день с того, что они снова будут считать исчезновения.

Он смотрел на меня.

— И ещё, — добавила я, потому что честность — заразная вещь, особенно в доме, где дети ведут списки, — потому что вы попросили не как начальник. Это тоже имеет значение.

Роман сделал шаг ближе.

Не слишком.

Ровно настолько, чтобы я могла не отступать.

— Спасибо.

— Не привыкайте. Я всё ещё