Фрейлина поневоле - Алексей Сергеевич Фирсов

Моя игра на выживание перешла на совершенно новый, смертоносный уровень.

глава сорок пятая

Глава 45. Чистое «макао» и золотые фишки

Зимний дворец никогда не терпел пустоты. Стоило одному фавориту исчезнуть, как его место тут же занимал другой. В августе 1777 года официальным фаворитом Екатерины II стал Семен Гаврилович Зорич. Этот ослепительный гусарский офицер принес с собой во дворец не только свежую кровь, но и новую, сжигающую всё на своем пути эпидемию — карточный азарт.

Зорич отличался фантастическим, почти болезненным азартом. Вскоре его роскошный салон превратился в самое настоящее закрытое казино. Он играл по-крупному, с пугающей легкостью ставя на кон и проигрывая колоссальные суммы, которые порой доходили до десятков тысяч рублей всего за один вечер.

Глядя на это безумие, я поняла, что нашла идеальное лекарство от своей тоски. Писем из Парижа не было, лорд Мальмсбери отсутствовал, а появление враждебно настроенного цесаревича требовало постоянного напряжения. Мне нужен был адреналин.

От покойного монстра Голицына у меня осталась часть драгоценностей, которые я не стала возвращать его алчным родственникам. Я тайно продала несколько тяжелых бриллиантовых колье надежному ювелиру и с тугим кошельком шагнула в салон Зорича.

В 1777 году при дворе Екатерины II на пике моды была азартная карточная игра «макао», наряду с популярным тогда же вистом. Дворцовая страсть к игре в этот период достигла такого невероятного размаха, что в 1777 году по специальному распоряжению императрицы даже была отчеканена особая монета — крошечная золотая полтина весом всего 0,65 грамма. Эти монеты никогда не покидали пределов дворца и использовались членами императорской семьи и приближенными исключительно как удобные фишки для карточных ставок.

Сжимая в ладони россыпь этих горячих золотых полтин, я села за покрытый зеленым сукном стол.

По правилам игры «макао» — которая была прямым предком современной баккары — главной целью было набрать сумму очков, равную или максимально близкую к 9. Мы играли двумя смешанными колодами, в которых было 104 листа.

Поначалу я безбожно проигрывала. Я не сразу уловила специфику подсчета, который диктовал свои суровые законы: туз давал 1 очко, карты от 2 до 9 считались по номиналу, а десятки и фигуры (валет, дама, король) приносили 0 очков, фактически сразу отбрасываясь. Если сумма очков на руках превышала 9, десятки отбрасывались. Банкомет сдавал каждому понтёру (игроку) и себе по одной карте, после чего игрок имел право затребовать прикуп — дополнительную карту, чтобы попытаться приблизиться к девятке.

Моя главная ошибка крылась в жадности. Я рисковала, беря прикуп. Однажды я взяла карту к своей семерке, мне выпала восьмерка, и в сумме получилось 15. Но по правилам десяток мой итоговый счет составил всего 5 очков. Риск перебрать и ухудшить результат был слишком велик.

Но вскоре мой прагматичный мозг из двадцать первого века включился на полную мощность. Я перестала полагаться на удачу и начала считать вероятности. Я запомнила золотые правила: игрок, получивший девятку с первой раздачи (так называемое чистое «макао»), забирает выигрыш в тройном размере. Восьмерка давала двойной выигрыш, семерка — одинарный. Во всех остальных случаях банк забирал тот, чья сумма оказалась ближе к 9.

Я набила руку. Я научилась читать лица банкометов и вовремя пасовать. Мои проигрыши прекратились, и золотые полтины начали стабильно перекочевывать на мою сторону стола. Я выигрывала с холодным, почти математическим спокойствием, которое бесило многих царедворцев.

Мои успехи не укрылись от всевидящего ока Екатерины.

Однажды вечером, после очередной блестящей партии, Государыня подозвала меня к себе. Она сидела в стороне от шумных столов, обмахиваясь веером, и ее взгляд был далек от благодушия.

— Аннушка, ты стала слишком часто появляться в салоне Семена Гавриловича, — тихо, но с угрожающими нотками произнесла Императрица. — Азарт — это болезнь. Посмотри на Зорича.

Она бросила брезгливый взгляд на своего фаворита, который в этот момент громко чертыхался, проиграв очередной банк. Его неуемная страсть к картам и полное нежелание считаться с политическими интересами всесильного Григория Потемкина уже начинали раздражать Екатерину.

— Я предупреждаю тебя, Анна, — продолжила она, слегка сжав мой локоть. — Не увлекайся. Будь осторожной. За этим зеленым сукном люди теряют не только золото, но и разум, и мое расположение. Карты могут отнять у тебя всё.

Я посмотрела в пронзительные синие глаза самой могущественной женщины Европы. Во мне не было страха, лишь звенящая пустота человека, чье сердце застряло где-то между Версалем и Лондоном. Я медленно раскрыла свой веер и с легкой, почти вызывающей полуулыбкой ответила:

— Мне нечего проигрывать, Ваше Величество, кроме замка в Украине.

глава сорок шестая

Глава 46. Московское гнездо и государева милость

Екатерина на мгновение замерла, опустив веер, а затем тишину малого кабинета разорвал ее звонкий, искренний смех. Царедворцы, стоявшие поодаль, невольно обернулись, пытаясь угадать причину монаршего веселья, но Государыня лишь покачала головой, глядя на меня с лукавым прищуром.

— Моя маленькая Аннушка намекает, что бедна как церковная мышь? — отсмеявшись, спросила Императрица, и в ее синих глазах блеснула теплая, почти материнская ирония. — Один замок на всю Малороссию — и тот шляхетский! Действительно, какое сокрушительное разорение для фрейлины русского двора.

Я сделала самый изящный, безупречный реверанс, на какой только была способна, смиренно опустив ресницы, хотя внутри всё пело от адреналина удачно сыгранной мизансцены.

— Я богата вашим вниманием и добрым отношением, государыня, — тихо, но отчетливо ответила я. — Для меня это высшая награда, превышающая любые земные блага.

Екатерина удовлетворенно кивнула, возвращаясь к прерванной беседе с графиней Брюс, а я незаметно отступила в тень мраморных колонн. В моем двадцать первом веке за такие речи меня бы назвали первоклассной подлизой, но здесь, в позолоченных лабиринтах Зимнего дворца, это был единственный язык, гарантировавший выживание.

Щедрость великой женщины всегда была столь же стремительной, сколь и ее гнев.

На следующий день, когда полуденное солнце едва успело согреть стекла моих покоев, Прасковья вбежала в спальню с бледным от волнения лицом. В ее руках, обернутых чистым полотенцем, лежал тяжелый свиток плотной бумаги, скрепленный широкой шелковой лентой и массивной императорской печатью из красного сургуча.

— Барышня! Указ от Самой… Курьер из канцелярии принес! — задыхаясь, пролепетала горничная.

Я перерезала ленту маленькими серебряными ножницами и развернула пергамент. Витиеватые строчки, выведенные канцелярским писарем, гласили, что Ее Императорское Величество, принимая во