Фрейлина поневоле - Алексей Сергеевич Фирсов

оброк и присылает тебе чистое золото. Твое дело сейчас — блистать при дворе, носить бриллианты и держать английского лорда на коротком поводке. А недвижимость на юге… — Светлейший перевел взгляд обратно на темнеющий горизонт, и в его голосе зазвучали масштабные, государственные нотки. — Земля на юге тебе еще очень пригодится. Поверь моему слову.

Я спрятала указ в складки платья. У меня появился свой собственный угол в этом жестоком мире. Свой замок. Своя земля. И если когда-нибудь мне придется бежать от гнева Императрицы или если мой Ледяной граф вернется из Парижа сломленным и лишенным милостей… нам будет, где укрыться.

глава сорок первая

Глава 41. Бриллиантовый князь и смена декораций

Июльский зной плавил очертания петергофских дворцов, превращая парки в душные, напоенные ароматами роз и нагретой хвои лабиринты. Моя новая жизнь владелицы южного замка пока оставалась лишь строчками на гербовой бумаге, убранной на дно шкатулки. Реальность же состояла из бесконечного ожидания и дворцовых сплетен, которые разлетались быстрее, чем брызги знаменитых фонтанов.

Именно в эти ленивые, знойные дни почтовая карета доставила мне пухлый пакет, пахнущий лавандой и парижской беззаботностью. Амалия.

Моя бывшая подруга, а ныне сказочно богатая вдова, писала часто и много. Ее письма были похожи на нее саму: пестрые, блестящие и абсолютно лишенные глубокого смысла. Я сломала сургуч, устроившись в тени на балконе, и углубилась в чтение.

«Аннет, душа моя! Париж — это не город, это непрекращающийся праздник! Я была представлена королеве Марии Антуанетте. Она нашла мой вдовий наряд из черного лионского шелка "очаровательно варварским" и пригласила в свой малый круг в Трианоне. Я трачу деньги покойного супруга с таким размахом, что местные банкиры кланяются мне до земли!

Но главная новость не во мне. Весь Версаль только и говорит о русском после! Твой угрюмый наставник, Александр Куракин, произвел здесь настоящий фурор. Но знаешь, как его теперь называют? Французы забыли про Le Comte de Glace. Теперь он для нихLe Prince Diamant — Бриллиантовый князь!

Аннет, это какое-то безумие! Он появляется на балах в камзолах, которые густо усыпаны бриллиантами, словно он не дипломат из заснеженной России, а какой-то раджа из дикой Индии! Драгоценные камни на его пуговицах, на пряжках туфель, на эфесе шпаги. Женщины падают в обморок от его блеска, а он смотрит на них своим фирменным ледяным взглядом и лишь высокомерно улыбается. Мне кажется, Версаль окончательно вскружил ему голову…»

Письмо выпало из моих рук.

Бриллиантовый князь. Раджа. Женщины, падающие в обморок.

В груди расползся холодный, липкий ком. Я ждала от него писем. Каждую ночь я прислушивалась к шагам в коридоре, надеясь, что тайный курьер принесет мне тот самый узкий французский конверт без адреса. Но Куракин молчал. Месяц за месяцем — абсолютная, глухая, звенящая тишина.

Я пыталась искать ответы у графа Панина. Мы изредка сталкивались в коридорах Большого дворца или на прогулках. Но каждый раз, когда я умоляюще смотрела в глаза старого канцлера, ища в них хоть каплю надежды или тайного знака, глава Иностранной коллегии лишь тяжело вздыхал и отрицательно качал головой. Никаких писем. Никаких вестей лично для меня.

Неужели Амалия права? Неужели блеск Версаля, свобода и статус ослепили его? Или этот нелепый, кричащий бриллиантовый маскарад — часть его дипломатической игры, чтобы отвлечь внимание французских шпионов? Я не знала. И это неведение разъедало меня изнутри сильнее любой пытки.

Тем временем в Зимнем дворце, а затем и в Петергофе, разворачивалась своя, не менее захватывающая драма. Шахматная доска Екатерины Великой вновь пришла в движение, и у нас появилась новая, блестящая фигура.

Двор гудел как растревоженный улей. Причиной тому стала отставка прежнего фаворита и стремительное возвышение нового.

Его звали Петр Васильевич Завадовский.

Он был статен, хорош собой той мягкой, обволакивающей славянской красотой, которая так нравилась Императрице. Но в отличие от многих смазливых офицеров гвардии, Завадовский обладал острым умом, прекрасным образованием и недюжинной работоспособностью.

Новость о его возвышении не стала для меня громом среди ясного неба. Я, как шпионка Потёмкина, прекрасно знала, как работает этот механизм. Светлейший князь, оставаясь главным политическим стратегом и истинным соправителем Екатерины, сам подбирал для нее "ночных императоров", чтобы контролировать доступ к монаршему телу и ушам.

Государыня буквально расцвела.

На приемах и балах она светилась таким внутренним светом, что казалась моложе на добрый десяток лет. Ее глаза блестели, смех звучал чаще и громче.

Однажды утром, помогая Прасковье разбирать мои украшения, я услышала обрывок разговора двух старших фрейлин в соседней комнате.

— Государыня невероятно довольна, — шептала графиня Брюс, доверенное лицо Императрицы. — Этот Завадовский… у него пыл молодого жеребца и манеры лондонского лорда. Он читает ей стихи на латыни, а ночью не дает сомкнуть глаз. Истинный ночной император! Ее Величество наконец-то обрела покой и радость.

Я усмехнулась своему отражению в зеркале. "Покой и радость" при русском дворе длились ровно до тех пор, пока фаворит не начинал лезть в политику или не надоедал стареющей, но всё еще ненасытной до любви Императрице.

Дворец продолжал жить своей бурной, сладострастной и безжалостной жизнью. Английский посол Джеймс Гаррис сгорал от любви ко мне, послушно выбалтывая государственные тайны. Новый фаворит упивался своей властью в спальне Государыни. А я сидела в золотой клетке, задыхаясь от тоски по мужчине, который превратился в Бриллиантового князя и, казалось, навсегда забыл о той, что ждала его в далеком Петербурге.

глава сорок вторая

Глава 42. Траурный бархат и лекарство от меланхолии

Веселье петергофского лета оборвалось внезапно, словно струна на перетянутой скрипке.

Зимний дворец, куда двор был вынужден спешно вернуться, погрузился во мрак и тишину. Смерть, не делающая различий между крестьянскими избами и императорскими покоями, пришла в семью Романовых. В тяжелых, мучительных родах скончалась супруга цесаревича Павла Петровича, великая княгиня Наталья Алексеевна. Ребенок — долгожданный наследник — также не выжил.

Павел был безутешен. Его горе граничило с помешательством. Он запирался в своих покоях, отказывался от еды и часами рыдал над телом почившей жены, не позволяя предать ее земле.

Двор немедленно надел глубокий траур. На целый месяц все балы, маскарады, театральные постановки и даже громкие разговоры в коридорах были строжайше отменены. Зеркала во дворце завесили черным крепом. Шелест тяжелого темного бархата и запах ладана заменили собой звон бокалов и ароматы французских духов. Эта давящая, звенящая тишина изматывала не меньше, чем бесконечные танцы.

В один из таких мрачных