Фрейлина поневоле - Алексей Сергеевич Фирсов

глава тридцать шестая

Глава 36. Гамбит Императрицы и лондонский туман

Спустя два дня я снова сидела за изящным столиком красного дерева в личных покоях Екатерины. За окном накрапывал весенний петербургский дождь, смывая последние островки почерневшего снега, а в камине мерно потрескивали поленья.

На доске из мореного дуба и слоновой кости разворачивалась знакомая, безмолвная баталия. Я играла черными. И, как всегда в присутствии Государыни, чувствовала себя так, словно иду по тонкому, трещащему льду.

Екатерина Алексеевна небрежно передвинула белого офицера, отсекая моему коню путь к отступлению. На ее губах играла легкая, полускрытая улыбка женщины, которая знает всё, что происходит в ее владениях. И даже немного больше.

— Твой ход, Аннушка, — мурлыкнула Императрица, откидываясь на спинку кресла. Ее пронзительные синие глаза остановились на моем лице. — Говорят, весенний воздух творит чудеса. Особенно если дышать им на набережной в компании весьма… интересного собеседника.

Я замерла, держа пальцы на резной фигурке ферзя. Мой визит в кофейный дом с Джеймсом не остался незамеченным. Впрочем, я на это и не рассчитывала. Зимний дворец — это стеклянный улей.

— Лорд Мальмсбери оказался весьма любезен, Ваше Величество, — я сделала ход ферзем, стараясь, чтобы голос звучал ровно, с легкой долей светской снисходительности. — Англичане кажутся чопорными, но Джеймс… сэр Гаррис страдает от петербургской хандры. Ему не хватает лондонских туманов и долгих бесед.

Екатерина тихо рассмеялась. В этом смехе не было веселья, лишь холодная, расчетливая оценка.

— «Джеймс», значит? — она уловила мою оговорку, которую я допустила совершенно намеренно. — Как быстро вы перешли на имена, моя дорогая. И о чем же беседуют блестящая русская фрейлина и лучший переговорщик короля Георга, укрывшись за ширмой в швейцарской кофейне? Уж не о поэзии ли?

— О Шекспире, Ваше Величество, — я посмотрела ей прямо в глаза, не моргая. Лучшая ложь — это часть правды. — И о лондонских кофейнях, где виги и тори готовы перерезать друг другу глотки из-за налогов. Лорд тоскует по дому. Его сердце уязвимо.

Императрица задумчиво постучала длинным ногтем по подлокотнику.

— Уязвимое сердце дипломата — это подарок судьбы для мудрого правителя, Анна, — произнесла она, и ее тон мгновенно изменился, став жестким и сухим. — Гаррис — лис. Он приехал сюда не стихи читать. Он прислан, чтобы втянуть Россию в войну, которая нам не нужна, и навязать союз, выгодный лишь британской короне. Он будет плести интриги, подкупать сенаторов и искать подходы к моим министрам.

Она наклонилась вперед, опираясь локтями о стол.

— Я знаю, что Светлейший князь просил тебя приглядывать за англичанином. Григорий Александрович любит сложные игры, — Екатерина произнесла имя Потёмкина с легким вздохом, в котором смешались усталость и привычная снисходительность. Она знала о задании. Конечно же, она знала. — Но я хочу, чтобы ты помнила, на чьей доске ты играешь, Одоевская.

— Моя преданность принадлежит только вам, Ваше Императорское Величество, — я почтительно склонила голову.

— Оставь, — отмахнулась она. — Преданность при дворе — валюта ненадежная. Мне нужен результат. Гаррис ищет союзников. Он будет использовать твою красоту и твой ум, чтобы подобраться ко мне и к Потёмкину. Позволь ему думать, что он добился успеха.

Екатерина взяла свою белую ладью и одним резким движением сбила моего коня с доски.

— Стань его наваждением, Анна, — холодно приказала Государыня. — Выведай, какие суммы он привез для подкупа. Узнай, кто из моих министров тайно симпатизирует Лондону. Пусть он шепчет тебе свои секреты на ушко в перерывах между вздохами. Но если я узнаю, что ты начала играть на два лагеря… или, не дай Бог, влюбилась в эти печальные серые глаза…

Она не стала договаривать. Угроза повисла в воздухе, тяжелая и неотвратимая, как лезвие топора.

— Шах, дорогая моя, — добавила она с ледяной вежливостью.

Я посмотрела на доску. Мой король был зажат в ловушку. Я снова оказалась между молотом и наковальней. Потёмкин требовал, чтобы я стала любовницей англичанина, Императрица требовала того же, но с двойным контролем. А под периной в моей спальне лежали страстные письма от Николая, пока мое сердце рвалось в Париж, к Александру.

— Я поняла вас, Матушка, — я осторожно передвинула короля, уходя от шаха, хотя позиция оставалась безнадежной. — Лорд Мальмсбери не получит от меня ничего, кроме иллюзий. А вы получите все его тайны.

Екатерина удовлетворенно кивнула.

— Вот и славно. На сегодняшнем балу не отходи от него. Пусть весь двор видит, что посланник Георга III пленен русской красотой. Это собьет спесь с французского посла, а нам даст время для маневра. Ступай.

Я поднялась, сделала идеальный, выверенный до миллиметра реверанс и покинула покои.

Выйдя в пустой коридор, я прислонилась спиной к прохладной мраморной стене и прикрыла глаза. Игра усложнялась. Джеймс Гаррис не был простаком, которого можно легко обвести вокруг пальца. Он был гением дипломатии. Чтобы вытащить из него государственные тайны Англии, мне придется подойти к нему так близко, что грань между шпионажем и изменой исчезнет вовсе.

глава тридцать седьмая

Глава 37. Чай с жасмином и горечь победы

Вечерний бал в Тронном зале превратился в мой личный, блестяще срежиссированный спектакль. Я следовала приказу Императрицы и плану Потёмкина с пугающей, расчетливой точностью, отсекая любые попытки других кавалеров приблизиться ко мне.

В этот вечер я танцевала только с Джеймсом.

Лорд Мальмсбери, привыкший к сдержанности лондонских леди и настороженности прусских фрейлин, был совершенно безоружен перед прямым, обезоруживающим напором. Я смеялась его шуткам, смотрела на него из-за раскрытого веера взглядом, полным обещаний, и в танце подходила так близко, что наши дыхания смешивались. Когда зазвучал медленный полонез, я, словно случайно, поправляя выбившуюся прядь, невесомо коснулась кончиками пальцев его гладко выбритой щеки.

Джеймс вздрогнул. Его серые, вечно печальные глаза потемнели. Он был очарован, сбит с толку и окончательно покорен. Мой флирт был подобен искусно сплетенной шелковой паутине, из которой этот блестящий дипломат уже не хотел выбираться. Весь двор перешептывался, наблюдая за нами, но мне было плевать. Я играла по-крупному.

Когда бал начал клониться к закату, я тихо, почти касаясь губами его уха, произнесла: — В этих залах слишком душно, Джеймс. И слишком много чужих ушей. Проводите меня в мои покои.

Он не задал ни единого вопроса. Лишь молча