Фрейлина поневоле - Алексей Сергеевич Фирсов

Он рассказывал о дворцовых интригах, о том, как приходилось обходить острые углы в переговорах с немецкими князьями, как взвешивалось каждое слово, чтобы соблюсти интересы британской короны и не оскорбить гордость пруссаков. Я слушала его внимательно, мотая на ус каждую деталь. Этот человек был не просто послом, он был гениальным переговорщиком. И теперь он применит все свои таланты здесь, в Зимнем дворце.

Я чуть крепче сжала его локоть и, заглянув в его пепельно-серые глаза, с легким любопытством спросила:

— И как вам Берлин?

глава тридцать пятая

Глава 35. Горячий шоколад и лондонские вольнодумцы

Джеймс слегка поморщился, словно от зубной боли, услышав мой вопрос про Берлин.

— Берлин, княжна, похож на огромную, идеально вычищенную казарму, — ответил он, покачав головой. — Там всё подчинено военной дисциплине и маршу. Даже поэзию там читают так, словно отдают приказы. После прусской столицы блеск и некоторая… первобытная широта вашего Петербурга кажутся мне настоящим глотком свободы. И всё же, этот ледяной ветер с Невы не щадит никого.

Он вдруг остановился. Острый порыв ветра действительно заставил меня поежиться, несмотря на теплую меховую отделку салопа.

— Мы с вами увлеклись беседами и забыли о коварстве русской весны, — Джеймс уверенно, но очень бережно взял меня под локоть и увлек прочь от набережной, к началу Невского проспекта. — Здесь неподалеку есть превосходный кофейный дом, который держит один предприимчивый швейцарец. Там подают лучший горячий шоколад в столице. Идемте, пока вы окончательно не превратились в ледяную статую.

Я не стала возражать. Потёмкинский план работал безупречно — англичанин сам брал инициативу в свои руки.

Кофейный дом встретил нас мелодичным звоном дверного колокольчика и обволакивающей, невероятно уютной теплотой. Воздух здесь был густым, пропитанным ароматами жареных кофейных зерен, ванили, свежей выпечки и терпкого табака. Сквозь запотевшие окна весеннее солнце казалось мягким и размытым. За небольшими столиками из темного дерева сидели иностранные купцы, несколько гвардейских офицеров и солидные петербургские чиновники, ведущие неспешные беседы.

Джеймс выбрал для нас самый уединенный столик в углу, за ширмой из резного дуба. Едва мы сели, как расторопный половой принес нам две дымящиеся фарфоровые чашки с густым, ароматным горячим шоколадом на серебряном подносе.

Гаррис, сняв перчатки, обхватил свою чашку длинными, аристократичными пальцами. Он внимательно посмотрел на меня через легкую завесу пара, поднимающуюся от шоколада. В его серых глазах плескалась неподдельная, почти нежная забота — эмоция, которую так редко можно было встретить в холодных залах Зимнего дворца.

— Вы замерзли, Анна? Ваш носик покраснел, — с легкой, обезоруживающей улыбкой произнес он.

В этом простом, совершенно не дипломатическом замечании было столько человеческого тепла, что я на секунду растерялась. Он не видел во мне политическую фигуру или пешку Екатерины. Сейчас он видел замерзшую женщину.

Я рассмеялась, приложив ладони к пылающим щекам, и решительно взяла свою чашку.

— Ни капли! — бодро возразила я, отпивая обжигающий, сладкий напиток. — Это просто морозный румянец, милорд. Лучше расскажите мне про лондонские кофейни. Спорим, они совсем не похожи на эту чинную швейцарскую идиллию?

Гаррис откинулся на спинку стула, и его глаза мечтательно затуманились. Упоминание родины мгновенно сняло с него остатки официальной сдержанности. Я нащупала ту самую струну, которая делала этого гениального переговорщика уязвимым. Он тосковал по дому.

— Вы выиграли бы этот спор, княжна, — со вздохом произнес Джеймс, и на его губах заиграла ностальгическая улыбка. — Лондонские кофейни — это не место для изящных дамских бесед. Мы называем их «университетами за пенни». Вы платите один пенни за вход, получаете чашку отвратительного, горького кофе и право слушать умнейших людей Империи.

Он подался вперед, увлеченный рассказом.

— Там стоит невыносимый шум и дым от глиняных трубок. Там нет резных ширм и серебряных подносов. Но именно там бьется сердце Англии, Анна! За одним длинным деревянным столом могут сидеть лорд, газетный писака, разорившийся купец и капитан торгового судна. Они читают свежие газеты вслух, они спорят до хрипоты о налогах, о войне в колониях, о политике кабинета министров. Тори и виги готовы вцепиться друг другу в глотки прямо над кофейными чашками!

Я слушала его, не перебивая, лишь изредка кивая. В моем прошлом мире я бы назвала это свободой слова и зачатками гражданского общества. Для России восемнадцатого века, где за лишнее слово о политике Тайная канцелярия могла вырвать ноздри и отправить в Сибирь, это звучало как фантастика. И Джеймс это прекрасно понимал.

— У нас есть кофейня Ллойда у Тауэра, — продолжал он, и его голос звучал как музыка для моих шпионских ушей. Чем больше он говорит, тем больше открывается. — Там собираются страховщики и моряки. Там узнают о кораблекрушениях и новых торговых путях быстрее, чем в Адмиралтействе. А есть кофейня Уилла в Ковент-Гардене, где поэты и критики уничтожают репутации друг друга острее любых дуэльных шпаг.

— Звучит как невероятный, восхитительный хаос, — искренне заметила я.

— Это и есть хаос, — Джеймс тепло посмотрел на меня. — Хаос, в котором рождается истина. Здесь, в Петербурге, всё иначе. Ваш двор прекрасен, ваша Императрица — воистину великая женщина. Но здесь все говорят шепотом. Все оглядываются. Улыбки скрывают страх, а за комплиментами прячется яд.

Он вдруг осекся, поняв, что сболтнул лишнего послу чужой державы. Взгляд посланника на мгновение стал настороженным.

Но я не позволила ему закрыться. Я поставила свою чашку на стол и мягко накрыла его руку своей.

— Вы правы, Джеймс, — мой голос прозвучал тихо, почти интимно. — Этот город красив, но он скован льдом. И не только на Неве. Поверьте, я знаю, каково это — улыбаться, когда хочется кричать, и говорить шепотом там, где в Лондоне спорили бы в полный голос.

Серые глаза лорда Мальмсбери расширились. Моя откровенность (пусть и тщательно выверенная) пробила его броню. Он перевернул руку, переплетая свои пальцы с моими. Его ладонь была горячей.

— Я не думал, что найду понимание в самом сердце Зимнего дворца, — прошептал он, не сводя с меня глаз. — Анна... вы словно свет в этом блестящем, холодном лабиринте.

Я смотрела на него, отвечая ему мягким, обещающим взглядом.

«Я не свет, Джеймс. Я тень Потёмкина», — подумала я с холодным московским цинизмом. Но где-то в глубине души, за плотно запертыми дверями, я не могла не признать: этот умный, печальный англичанин нравился мне всё больше.