Фрейлина поневоле - Алексей Сергеевич Фирсов

Когда я приблизилась к своей палатке, раскинутой в тени старых елей, на небольшом отдалении от шумного центра лагеря, из полумрака отделилась тучная фигура.

Граф Никита Иванович Панин, всё в том же строгом коричневом камзоле, неспешно прогуливался, заложив руки за спину. Заметив меня, он остановился и вежливо приподнял треуголку. В неверном свете далеких костров стекла его очков блеснули холодным, расчетливым светом.

— Чудный вечер, не правда ли, княжна? — его вкрадчивый голос прозвучал так обыденно, словно мы встретились на аллее Летнего сада, а не в глухом лесу.

Я замерла, инстинктивно оглянувшись. Позади никого не было. Мои горничные, должно быть, еще суетились у полевой кухни, добывая мне горячую воду.

— Вечер поистине прекрасен, Ваше Сиятельство, — ответила я, делая шаг навстречу. Сердце забилось быстрее.

Панин приблизился. От него пахло дорогим нюхательным табаком и старой бумагой. Он добродушно улыбнулся, и его круглое лицо стало похоже на лицо заботливого дедушки.

— Государыня изволила упомянуть о вашем приключении. Надеюсь, вы не слишком напуганы? — он говорил достаточно громко, чтобы любой случайно проходящий мимо гвардеец или слуга услышал лишь светскую болтовню. — Говорят, ваша лошадь проявила строптивость. Арабская кровь, полагаю?

— Боюсь, что так, граф, — я подыгрывала ему, понимая, что это спектакль. — Она испугалась охотничьих рожков. Но всё обошлось.

— Лошади, как и люди, не всегда понимают, куда их ведут. Им нужен твердый, но умный всадник, — мягко произнес канцлер.

Он подошел ко мне вплотную. Его тучная фигура на мгновение заслонила меня от света костров. И в эту самую секунду, продолжая улыбаться и смотреть мне в глаза, глава Иностранной коллегии Империи продемонстрировал такую ловкость рук, которой позавидовал бы любой карточный шулер.

Его пухлая рука на мгновение скользнула к моей, и я почувствовала, как в мою ладонь лег узкий, плотный прямоугольник.

— Отдыхайте, Анна Александровна. Завтра будет новый день и новая охота, — так же громко и благодушно завершил он фразу. Слегка поклонившись, старый лис развернулся и неспешно пошел прочь, тяжело ступая по опавшей листве.

Мои пальцы судорожно сжались, пряча прямоугольник в складках тяжелой суконной юбки. Я не стала провожать его взглядом. Развернувшись, я нырнула под тяжелый полог своей палатки.

Внутри горело несколько свечей в походных канделябрах. Прасковьи еще не было.

Я бросилась к небольшому складному столику, дрожащими руками разжимая кулак. На столешницу упал узкий конверт из дорогой, плотной французской бумаги. На нем не было ни капли сургуча. Ни герба. Ни единой буквы адреса. Абсолютно чистый конверт — идеальная предосторожность на случай, если бы Панина или его курьера обыскали люди Тайной канцелярии.

Я поддела клапан конверта ногтем. Бумага поддалась легко. Внутри лежал сложенный втрое лист.

Едва я развернула его, как слезы, которые я так долго сдерживала, мгновенно затуманили зрение. Знакомый, резкий, летящий почерк. Почерк моего Ледяного графа.

«Моя Анна.

Мой дядя — осторожный человек, но он обещал, что найдет способ передать тебе эти строки прямо в руки. Если ты читаешь это, значит, старый лис сдержал слово, и ты жива и в безопасности.

Париж ослепителен. Здесь каждый день — праздник, каждый вечер — бал, на котором решаются судьбы Европы. Король Людовик благосклонен ко мне, а Мария Антуанетта находит мое общество "очаровательно суровым". Они называют меня Le Comte de Glace — Ледяной граф. Они думают, что северные снега выстудили мою кровь. Как же жестоко они ошибаются.

Этот город огней для меня мертв, Анна. Версаль кажется мне пустой, раззолоченной гробницей, потому что в нем нет тебя.

Каждую ночь, закрывая глаза, я вижу не дворцовые интриги, а твои фиалковые глаза, полные вызова и дикой, первобытной силы. Я помню запах твоих волос. Я помню тепло твоей кожи. Я помню, как ты кричала в моих руках. Эта память — единственное, что не дает мне сойти с ума в этом изысканном изгнании.

Я веду свою игру. Я плету сети, договариваюсь с министрами и делаю всё, чтобы стать настолько незаменимым для России здесь, чтобы Екатерина была вынуждена вернуть меня в Петербург для доклада. Я вернусь, моя хищница. Я вырвусь из этого бархатного плена.

Не сдавайся. Играй в их игры, улыбайся Императрице, используй моего дядю — он умен и ненавидит тех же людей, что и мы. Будь безжалостной, если это нужно для выживания.

Но оставь свое сердце мне. Потому что мое — навеки осталось в твоих руках.

Твой Александр».

Я опустилась на походную кровать, прижимая письмо к губам. Бумага пахла не французскими духами, а тем самым, едва уловимым ароматом, который сводил меня с ума: морозом и терпким мужским запахом.

Слезы текли по моим щекам, капая на темное сукно амазона. Но это были слезы не отчаяния, а невероятного, пьянящего счастья.

Он любит меня. Он помнит. Он борется.

В моей памяти невольно всплыли изумрудные глаза Николая Строганова и наши безумные, жаркие ночи в Кузьминках. Николай дал мне утешение, он позволил мне на короткое время забыть о страхе, но сейчас, держа в руках письмо Куракина, я понимала, насколько огромной была разница. То была яркая, сжигающая вспышка физической страсти. А это… это была глубокая, темная, всепоглощающая стихия. Александр был моей настоящей парой в этом жестоком веке.

Я бережно сложила письмо. Теперь всё встало на свои места. У меня появился могущественный союзник прямо под носом у Екатерины. Граф Панин не просто передал записку от влюбленного племянника. Этим жестом канцлер Империи показал, что мы с ним на одной стороне доски.

Он знал о моих чувствах к Александру. Он понимал, что я имею влияние на Императрицу и, возможно, связан с Потёмкиным. Панин предлагал мне негласный союз. И я, Алиса из двадцать первого века, с радостью приняла этот вызов.

Я спрятала узкий французский конверт на груди, под тугим корсетом, прямо у сердца. Умыла лицо холодной водой из кувшина и похлопала себя по щекам, вызывая румянец.

Вечером Императрица устраивала бал на природе. Там будут Потёмкин, Панин, там будут те, кто правит этим миром.

— Я дождусь тебя, мой Ледяной граф, — прошептала я своему отражению в маленьком дорожном зеркальце. В моих глазах больше не было слез. Там горел холодный, расчетливый московский огонь. — А пока… пока я покажу им, как играют в шахматы настоящие королевы.

Я откинула полог палатки и смело шагнула в сверкающую огнями, полную опасностей ночь.

глава тридцать первая

Глава 31. Злобный