Фрейлина поневоле - Алексей Сергеевич Фирсов

class="p1">— Боюсь, вы еще плохо знаете русский двор, милорд, — я посмотрела прямо в его серые глаза, позволяя обещанию скользнуть в моем взгляде. — Здесь всё не то, чем кажется на первый взгляд.

Танец закончился, но он не спешил отпускать мою руку. Одинокий, печальный английский посланник был заинтригован. Капкан Светлейшего князя Потёмкина сработал безупречно, и теперь мне предстояло сыграть самую опасную партию в моей жизни.

глава тридцать вторая

Глава 32. Парижские грезы и шведские письма

Моя опасная, тонкая игра с английским посланником только начинала набирать обороты, когда петербургскую рутину разорвало совершенно неожиданное событие.

В столицу пожаловала Амалия.

Молодая, сказочно богатая вдова князя Голицына произвела при дворе настоящий фурор. От той забитой, трясущейся от страха девочки, умолявшей меня привязать к животу диванную подушку, не осталось и следа. Передо мной предстала уверенная в себе, роскошная светская львица. Траур она носила с таким немыслимым шиком — сочетая черный бархат с россыпями бриллиантов, — что половина столичных щеголей тут же потеряла голову.

Но Амалию больше не интересовали петербургские интриги. На следующий же день после прибытия она испросила личной аудиенции у Императрицы.

Екатерина Великая приняла ее благосклонно. Государыня вообще любила тех, кому сопутствовала удача, а удача Амалии была поистине феноменальной. Когда графиня Голицына, изящно присев в реверансе, попросила высочайшего дозволения отправиться в длительное путешествие по Европе, а именно — в Париж, чтобы «развеять вдовью печаль», Императрица лишь снисходительно усмехнулась.

Разрешение было дано незамедлительно. Огромные капиталы покойного Кощея теперь работали на экономику, а молодая вдова была вольна тратить их в лучших модных домах Франции.

Этим же вечером Амалия ворвалась в мои покои, благоухая свежим морозным воздухом и дорогими духами. Она щебетала о предстоящих сборах, о дорожных сундуках, о модистках, которых она заберет с собой, и о том, как мечтает увидеть Версаль.

А я стояла у окна, глядя на темные воды замерзшей Невы, и чувствовала, как мне не хватает воздуха.

Париж.

Она едет в Париж. В тот самый город, по улицам которого сейчас ходит Александр. Она сможет видеть его на балах в Версале, сможет дышать с ним одним воздухом, в то время как я заперта здесь, вынужденная плести потёмкинские интриги и завлекать в свои сети депрессивного английского лорда.

— Ах, как я тебе завидую, — слова вырвались сами собой. В них было столько искренней, неподдельной горечи, что я едва сдержала слезы.

Я подошла и крепко обняла подругу. Амалия замерла на мгновение, ее руки в черных кружевных перчатках легли мне на спину.

Она отстранилась и посмотрела мне в глаза. В ее взгляде больше не было той наивной легкомысленности. Огромное богатство и разорванные цепи брака сделали ее мудрее. Она посмотрела на мое строгое фрейлинское платье, на тени усталости под моими глазами, и уголки ее губ грустно опустились.

— Я тоже тебе завидую, Аннет, — тихо и очень серьезно ответила она.

— Мне? — я горько усмехнулась. — Чему здесь завидовать? Тому, что я каждое утро просыпаюсь с мыслью, как бы не сделать неверный шаг на этой шахматной доске?

— Тому, что ты по-настоящему живая, — Амалия подошла к своему ридикюлю, оставленному на столике. — Я получила свободу и деньги, да. Но в моей жизни нет той искры, ради которой стоит гореть. Меня окружают искатели моего приданого. А тебя… тебя окружают мужчины, которые готовы ради тебя перевернуть мир.

Она открыла сумочку и достала оттуда пухлую, перевязанную темно-зеленой шелковой лентой пачку писем.

Мое дыхание перехватило. На мгновение я решила, что она тайно привезла мне весточку от Александра. Но, приглядевшись, я увидела на плотной бумаге совершенно другой, размашистый и до боли знакомый почерк.

Амалия протянула пачку мне.

— Николя сейчас в Швеции, — пояснила она, внимательно следя за выражением моего лица. — Вынужден был спешно уехать по каким-то дипломатическим поручениям… и из-за очередных карточных долгов, разумеется. Мой кузен неисправим. Но он постоянно вспоминает о тебе, Аннет.

Мои пальцы дрогнули, когда я взяла эти письма. Плотная бумага словно обожгла кожу. Воспоминания о наших жарких, безрассудных ночах в подмосковной усадьбе мгновенно вспыхнули в памяти, затмевая петербургский холод. Запах сандала, его горячий шепот, его изумрудные глаза, в которых я тонула, пытаясь забыть свою боль.

— Он присылал их мне с оказией, просил передать тебе лично в руки, втайне от чужих глаз, — Амалия поправила накидку на плечах, готовясь к уходу. — Я не читала, не бойся. Это не мое дело. Но я видела, каким он уезжал из Кузьминок. Ты разбила сердце самому циничному повесе Европы.

Я молчала, глядя на пачку писем в своих руках. Во мне боролись два совершенно разных чувства. Одно — верность Ледяному графу, томившемуся в Париже, моя единственная истинная любовь. Другое — дикая, пульсирующая память тела, отзывающаяся на одно лишь имя Николая Строганова.

— Хочешь — прочти, — мягко сказала Амалия, останавливаясь в дверях. — А хочешь — спали в камине. Ты сама хозяйка своей судьбы, Аннет. Но не забывай: жизнь слишком коротка, чтобы отказывать себе в моментах счастья. Даже если они кажутся наваждением.

Дверь за ней закрылась.

Я осталась одна посреди гостиной. В камине весело трещали березовые поленья, отбрасывая на стены пляшущие тени.

Я подошла к огню. Жар коснулся моего лица. Моя рука с зажатой в ней пачкой писем дрогнула. Уничтожить? Бросить в пламя и забыть изумрудный взгляд, как мимолетную весеннюю слабость? Сосредоточиться только на английском после и спасении Александра?

Мои пальцы медленно, словно живя собственной жизнью, потянули за темно-зеленую шелковую ленту. Узелок поддался.

«Я только посмотрю, что он пишет, — сказала я себе, вскрывая первый конверт. — Только посмотрю».

Но я знала: я лгу самой себе. Наваждение возвращалось.

глава тридцать третья

Глава 33. Исповедь повесы и весеннее солнце

Я развернула первый лист. Бумага слегка дрожала в моих руках.

Я ожидала увидеть легкий, игривый тон, свойственный графу Строганову. Дежурные комплименты, светские сплетни из Стокгольма, быть может, пару дерзких намеков на наши ночи в Кузьминках. Но с первых же строк на меня обрушилась такая лавина отчаянной, обнаженной страсти, что мне стало трудно дышать.

Его обычно безупречный, летящий почерк здесь срывался, буквы прыгали, а на некоторых страницах чернила слегка расплылись.

«Моя невозможная, моя жестокая Анна...

Я проклинаю тот день, когда переступил порог усадьбы моей кузины. Я приехал туда свободным человеком, а