Фрейлина поневоле - Алексей Сергеевич Фирсов

уехал рабом. Стокгольм невыносим. Местные красавицы кажутся мне бледными, пресными тенями после того пожара, в который вы меня бросили. Я закрываю глаза и вижу вашу кожу, чувствую ваш запах. Я пытался забыться в вине, в картах, в пустых светских интрижках — всё тщетно.

Вы отравили меня собой, Анна. Я, высмеивавший любовь во всех салонах Парижа, теперь скулю, как побитый пес, вспоминая один-единственный взгляд ваших фиалковых глаз...»

Письмо за письмом, конверт за конвертом. Это была исповедь сломленного, обезумевшего от тоски мужчины. Циничный повеса, дуэлянт и игрок, Николай Строганов, оказался влюблен. Влюблен страстно, больно и совершенно безнадежно.

Горячая слеза сорвалась с моих ресниц и капнула на плотную бумагу. Я поспешно смахнула ее тыльной стороной ладони, но за ней последовала вторая. Я плакала, сидя перед камином, оплакивая и его разбитое сердце, и свою собственную, разорванную на части душу. В этом жестоком восемнадцатом веке, где всё продавалось и покупалось, любовь оказалась самой страшной и разрушительной силой.

Резкий, требовательный стук в дверь заставил меня вздрогнуть.

Я торопливо смахнула слезы, пытаясь придать лицу привычное, холодное выражение.

— Войдите! — крикнула я.

Дверь приоткрылась, и на пороге возник дежурный лакей в расшитой золотом ливрее, держащий на серебряном подносе небольшой конверт.

— Ваше Сиятельство, послание от английского посланника, лорда Мальмсбери, — почтительно доложил он, с поклоном протягивая мне поднос. — Велено передать лично в руки и ожидать ответа.

Я взяла конверт. Строгая, безупречно белая бумага, запечатанная тяжелым красным сургучом с гербом британской короны. Внутри оказалось короткое, написанное убористым английским почерком послание на французском языке.

«Очаровательная княжна.

Смею надеяться, что вы простите мою дерзость. Весна наконец-то смилостивилась над вашим суровым городом. Солнце сегодня удивительно теплое, а лед на Неве сошел. Подарите мне счастье насладиться этим днем в вашем обществе. Согласитесь ли вы разделить со мной прогулку по набережной?Искренне ваш, Джеймс Гаррис».

Я подошла к окну и отдернула тяжелую бархатную портьеру.

Англичанин был прав. Долгая, изматывающая петербургская зима начала сдавать свои позиции. Сквозь высокие окна Зимнего дворца лились ослепительные лучи весеннего солнца. Небо над Невой было пронзительно-голубым, и в воздухе, даже сквозь оконные щели, чувствовалось то самое пьянящее, свежее дыхание настоящей весны.

Прогулка с лордом Мальмсбери. Задание Потёмкина, которое я откладывала, погрузившись в свои переживания. Англичанин сам делал шаг навстречу.

«А почему бы и нет?» — подумала я, глядя на залитую солнцем набережную.

Мне отчаянно нужно было проветрить голову. Мне нужно было вырваться из душных покоев, где призраки прошлого и настоящего рвали меня на части. И если для этого нужно очаровать депрессивного британского дипломата — я это сделаю. В конце концов, я обещала Светлейшему стать его тенью.

Я быстро подошла к своей огромной кровати, откинула тяжелое шелковое покрывало и сунула пачку писем от Николая глубоко под мягкую, взбитую перину. Там их не найдет ни одна любопытная служанка.

Я обернулась к лакею, всё еще застывшему у дверей.

— Передай милорду, что я принимаю его приглашение. Я буду готова через полчаса, — отчеканила я.

Лакей поклонился и исчез.

— Прасковья! — звонко крикнула я, чувствуя, как адреналин предстоящей политической игры вытесняет меланхолию. — Прасковья, живо ко мне!

Горничная вбежала в комнату, на ходу вытирая руки передником.

— Готовь мой новый весенний салоп! Тот, с голубой отделкой, — скомандовала я, подходя к туалетному столику и критически осматривая свое заплаканное лицо в зеркало. — И вели подать пудру. Мне предстоит прогулка по набережной. Английский лев ждет.

глава тридцать четвертая

Глава 34. Шекспировские страсти и прусский марш

Весенний Петербург был ослепителен. Яркое, по-настоящему теплое солнце отражалось в лужах на мостовой и слепило глаза. Но как всегда яркое солнце соседствовало с холодным ветром с моря.

Мы шли по Дворцовой набережной. Лорд Мальмсбери, безупречно элегантный в своем строгом светло-сером рединготе, предложил мне руку, и я оперлась на нее, чувствуя сквозь ткань плотное сукно его рукава. Мой новый весенний салоп, отороченный нежно-голубым мехом, прекрасно гармонировал с ясным небом, и я ловила на себе завистливые взгляды проезжающих в экипажах дам.

Поначалу наша беседа напоминала осторожное прощупывание почвы — типичный дипломатический танец. Но вскоре петербургский ветер, казалось, выдул из англичанина всю его официальную чопорность.

Джеймс оказался не просто умным, а потрясающе интересным собеседником. В нем не было той тяжеловесной, давящей властности Потёмкина, не было и обжигающей, разрушительной страсти Строганова. Гаррис обладал тонким, как лезвие бритвы, британским интеллектом и безупречным чувством юмора.

Разговор плавно перетек от погоды к искусству, а затем — к поэзии.

— Знаете, княжна, — Джеймс чуть замедлил шаг, глядя на сверкающие шпили Петропавловской крепости на другом берегу. — В этом городе столько золота и размаха, что порой мне не хватает нашей лондонской туманной меланхолии. И наших театров.

— Вы скучаете по Шекспиру, милорд? — с легкой улыбкой спросила я.

Гаррис удивленно вскинул брови. В России восемнадцатого века Шекспира знали мало, предпочитая легкие французские комедии или пафосные трагедии Расина.

— Вы читаете Шекспира, Анна Александровна?

—«Любовь — не кукла жалкая в руках у времени, стирающего розы на пламенных устах и на щеках…»— процитировала я по-французски 116-й сонет, благополучно всплывший в моей памяти еще из университетской программы.

Серые глаза лорда Мальмсбери расширились от неподдельного восхищения. Его сдержанная печаль мгновенно улетучилась, уступив место живому, яркому интересу.

— Вы поразительная женщина, — его голос дрогнул, утратив дипломатическую ровность. — Признаться, я готовился встретить здесь лишь красивых кукол, обученных реверансам. А встретил музу.

— Не спешите с выводами, Джеймс, — я мягко, но уверенно назвала его по имени, сокращая дистанцию. Потёмкин велел стать его тенью, и я вила эту паутину с мастерством паука. — Женщины в России могут быть куда сложнее, чем кажутся. Но расскажите мне о себе. Ваш путь в Петербург наверняка был полон интриг?

Он улыбнулся, польщенный моим вниманием. Мы продолжили неспешный шаг под крики чаек, кружащих над Невой.

Англичанин оказался на удивление словоохотлив, когда понял, что перед ним благодарная и умная слушательница. Он рассказывал о Лондоне, о политических баталиях в парламенте, а затем перешел к своим прошлым дипломатическим победам.

— До России у меня была весьма деликатная миссия при прусском дворе, — в его голосе проскользнули нотки профессиональной гордости. — Мой король, Георг III, нуждался в супруге. Выбор пал на принцессу прусского дома. Мне доверили вести предварительные переговоры, оценивать обстановку и, скажем так,