Фрейлина поневоле - Алексей Сергеевич Фирсов

— Государыня? — я позволила легкому, вежливому любопытству прозвучать в голосе.

— Я решила проявить милость, — Екатерина улыбнулась, но эта улыбка была холоднее мартовского льда. — Саратовская глушь губительна для такого блестящего ума. К тому же, Европа бурлит. Мне нужны верные, умные люди там, где куется политика. Вчера я подписала указ. Граф Александр Куракин назначен моим личным чрезвычайным посланником во Францию. При дворе короля Людовика.

Воздух в библиотеке внезапно закончился. Корсет превратился в железные тиски, ломающие ребра.

Париж.

Она отправила его в Париж. Это была гениальная, дьявольски изощренная комбинация. Она не сгноила его в ссылке, где он мог бы озлобиться и стать мучеником в глазах цесаревича. Она осыпала его почестями, дала высочайшую должность и… убрала с доски окончательно. Из Саратова можно было вернуться по приказу Потёмкина. Из дипломатической миссии в Париже, за тысячи верст от Петербурга, возврата не было годами.

Екатерина хирургическим путем отсекла нас друг от друга.

— Он уже уехал? — мой голос прозвучал глухо. Я не смогла скрыть дрожь, и Государыня это заметила.

— Выехал на рассвете, — удовлетворенно кивнула она. — Спешная миссия. У него даже не было времени на долгие проводы. Я уверена, Париж залечит его… гатчинскую меланхолию. Можешь идти, Одоевская. Вечером жду тебя в карточной гостиной.

Я развернулась и вышла на негнущихся ногах. В ушах стоял белый шум. Париж. Тысячи верст бездорожья, чужая страна, чужой двор. Мой Ледяной граф теперь принадлежал Версалю, а я осталась запертой в золотой клетке Зимнего.

Я не помнила, как добралась до своих покоев. Прасковья, бросив на меня один-единственный взгляд, без слов задвинула засовы на дверях и ушла в соседнюю комнату, оставив меня одну.

Я подошла к туалетному столику и без сил опустилась в кресло. Руки тряслись. Вся моя дерзость, весь мой расчетливый план рухнул. Потёмкин не сможет его вернуть. Посла не отзывают без веских политических причин, а их у Светлейшего нет.

Вдруг мой взгляд зацепился за странную деталь.

Под моей любимой серебряной пудреницей лежал сложенный вдвое лист плотной бумаги. На нем не было ни сургуча, ни адреса. Обычный белый прямоугольник.

Я схватила его. Пальцы нащупали знакомую, жесткую фактуру пергамента.

«Моя Анна.

Когда ты прочтешь это, я буду уже далеко от Петербурга. Я не мог не попрощаться.

Ее Величество сделала свой ход. Предложение стать послом в Париже было не милостью, а ультиматумом. Если бы я отказался, пострадал бы не только я, но и Алексей. Ради жизни брата я вынужден был согласиться на это блестящее изгнание.

Я уезжаю в город огней, но внутри меня — кромешная тьма. Всю дорогу от Зимнего до заставы я думал лишь о том, как ты вырвалась из лап Голицына. Ты выжила, моя хищница, и я горжусь тобой больше, чем кем-либо в этом мире. Ты доказала, что сильнее их всех.

Но моя гордость смешана с отчаянием. Нас разделяют тысячи верст, границы и чужие короли. Екатерина думает, что расстояние выстудит мою кровь. Она не понимает, что огонь, который ты во мне зажгла, невозможно погасить ни временем, ни расстоянием.

Я не прошу тебя хранить мне верность в этом змеином гнезде. Выживай любыми способами. Но знай: я вернусь. Я выверну наизнанку французский двор, я стану самым незаменимым дипломатом Европы, я сделаю так, что Императрица сама призовет меня обратно.

Береги себя. И помни ту ночь, когда мы сожгли все маски.Твой, и только твой,А.»

Письмо выпало из моих ослабевших пальцев.

Тишина спальни навалилась на меня всей своей тяжестью. Я закрыла лицо руками. Слезы, которые я так долго сдерживала перед Императрицей, хлынули неудержимым потоком.

Это были не злые, сухие слезы интриганки. Это были слезы женщины, у которой только что вырвали сердце и увезли за тридевять земель. В голове вспыхивали картинки: его стальные, темнеющие от страсти глаза, его грубые, но такие нежные руки, ломающие мой корсет, его хриплый шепот в темноте.

Я плакала, оплакивая нашу разлуку и ту стену, которая теперь стояла между нами. Вспомнился Николай с его изумрудными глазами и легкой, беззаботной лаской. Он дал мне утешение тела, но не смог коснуться души. Моя душа, изрезанная шрамами двух жизней, навсегда осталась в руках Александра Куракина.

Я сползла с кресла на пол, прижимаясь лбом к холодному дереву туалетного столика. Дождь барабанил по оконным стеклам, словно оплакивая мою потерю вместе со мной.

Но постепенно, по мере того как слезы высыхали, в груди начало зарождаться новое чувство. Уже не отчаяние. Упрямство. То самое бешеное, московское упрямство, которое когда-то помогло мне выжить в аварии и не сломаться в первые дни при дворе.

Я медленно подняла с пола письмо, аккуратно разгладила помятые края и спрятала его в тайник под шкатулкой с драгоценностями.

— Ты вернешься, Ледяной граф, — прошептала я, стирая влажные дорожки со щек. — А я сделаю всё, чтобы этот дворец был готов к твоему возвращению.

Я встала, выпрямила спину и громко позвала Прасковью. Мне нужно было привести лицо в порядок. Вечером Императрица ждала меня в карточной гостиной, а значит, игра продолжается.

глава двадцать седьмая

Глава 27. Иллюзия свободы и ловушка зеленого лабиринта

Весна в окрестностях Петербурга вступала в свои права с поистине имперским размахом, расписывая еще не смелой зеленью все вокруг Воздух по утрам был хрустальным, колким, напоенным ароматамисвежей зелени, прелой листвы, хвои и терпким запахом конского пота.

Императорская охота — излюбленная забава Екатерины Великой — представляла собой зрелище невероятного, ошеломляющего масштаба. Десятки свор гончих, сотни загонщиков, егеря в зеленых с золотом ливреях и блестящая свита царедворцев, чьи наряды могли бы соперничать по стоимости с бюджетом небольшой европейской страны. Государыня, несмотря на возраст, обожала скачки и уверенно держалась в седле, задавая такой бешеный темп, что многие молодые фрейлины едва поспевали за ней, рискуя вывалиться из седел.

Я тоже была частью этой пестрой, громыхающей кавалькады.

Мой амазон — специальное охотничье платье из плотного темно-зеленого сукна, расшитого золотым позументом, — сидел безупречно. На голове красовалась изящная треуголка с длинным фазаньим пером, а руки были затянуты в тончайшие лайковые перчатки. Внешне я выглядела идеальной, картинной аристократкой, наслаждающейся светской забавой. Но внутри меня всё сжималось от глухого, ноющего напряжения, которое не отпускало меня с того самого дня, как Александр отбыл в Париж.

Шли недели, складываясь в месяцы. Писем не было. Дворцовые интриги закручивались всё туже. Я регулярно