Фрейлина поневоле - Алексей Сергеевич Фирсов

голод, Николай откинулся на спинку кресла, изящно скрестив длинные ноги, и перешел к главной цели своего визита. Он сделал это с такой обезоруживающей, наглой грацией, что на него невозможно было злиться.

— Амалия, душа моя. Ты теперь сказочно богата, — он покрутил в пальцах хрустальный бокал. — Старый Голицын лопнул, оставив тебе золотые горы. А твой любимый кузен, напротив, потерпел сокрушительное фиаско.

— Карты? — Амалия скептически приподняла бровь.

— Карты, женщины и непреодолимая тяга к роскоши, — честно признался граф, прижав руку к сердцу. Его изумрудные глаза смотрели на кузину с мольбой провинившегося, но чертовски обаятельного мальчишки. — В Париже кредиторы грозились спустить меня с лестницы. В Петербурге меня ждут неоплаченные счета от портных. Спаси честь семьи, кузина! Одолжи мне десять тысяч рублей. Клянусь, я верну всё до копейки, как только выиграю у Орлова его арабского скакуна!

Амалия, которая месяц назад тряслась от страха перед бедностью, теперь лишь снисходительно вздохнула.

— Ты неисправим, Николя. Я дам тебе денег. Но при одном условии — ты останешься гостить у нас хотя бы на неделю. Нам с Аннет отчаянно скучно.

— Скучать в моем обществе вам не придется, клянусь шпагой! — просиял граф.

И он сдержал слово.

С появлением Николая Строганова усадьба Голицыных словно ожила. Этот блестящий аристократ привез с собой ветер дальних странствий, легкость и ту самую искрящуюся светскую беседу, по которой я незаметно для себя соскучилась. Он не был похож на тяжелого, подавляющего Потёмкина. Он не был похож на опасного, сотканного из льда и пламени Александра Куракина. Николай был подобен шампанскому — легкий, пьянящий и бьющий в голову.

Вечерами, когда мы собирались в гостиной у камина, он превращался в непревзойденного рассказчика. Я, объездившая в прошлой жизни полмира, слушала его с замиранием сердца, ведь он описывал ту Европу, которую я могла видеть лишь на старинных гравюрах.

Его рассказы напоминали театральные зарисовки:

О Версале:Он с иронией описывал роскошь французского двора, невероятные, громоздкие прически Марии Антуанетты, в которых прятались механические птички, и атмосферу бесконечного праздника, за которым уже чувствовалось дыхание надвигающейся бури.

О Берлине:Николай со смехом рассказывал о суровых прусских порядках короля Фридриха.«Представьте себе, княжна Анна, город, где солдаты маршируют с точностью часового механизма, а философы спорят до хрипоты в прокуренных трактирах. Там нет нашей русской широты души, но есть пугающий, стальной порядок».

Об Италии:Когда он говорил о Венеции, его голос становился бархатным. Он описывал карнавалы, черные лакированные гондолы, скользящие по каналам в тумане, и обжигающее солнце Тосканы.

В один из таких вечеров Амалия, утомленная долгим днем, рано ушла к себе. Мы с Николаем остались вдвоем у камина.

В комнате царил мягкий полумрак. Граф сидел напротив меня, свет пламени отражался в его невероятных, изумрудных глазах. Он смотрел на меня не отрываясь, и в его взгляде больше не было светской насмешки.

— Вы необычная женщина, Анна, — тихо произнес он, подавшись вперед. — Я повидал многих красавиц в Европе. Блистательных, умных, коварных. Но в вас есть какая-то тайна. Вы слушаете мои рассказы не с детским восторгом провинциалки, а с… узнаванием. Словно вы сами бродили по площадям Рима или пили вино в парижских бистро.

Я едва не вздрогнула. Его проницательность была пугающей, но она не несла в себе угрозы.

— Вы слишком много фантазируете, граф, — я попыталась отшутиться, отводя взгляд на огонь. — Мои путешествия ограничиваются книгами в библиотеке Зимнего дворца.

— Книги не дают глазам такого холодного, взрослого блеска, — Николай мягко накрыл мою руку своей. Его ладонь была горячей. — Я знаю, что за вами тянется шлейф интриг. Я слышал о вашем чудесном исцелении, о вашей отмененной свадьбе с Голицыным… и о графе Куракине.

Имя Александра резануло по сердцу, как осколок стекла. Я инстинктивно попыталась вырвать руку, но Николай удержал ее, поглаживая мои пальцы большим пальцем.

— Не прячьтесь, Анна. Я не враг. И я не собираюсь читать вам мораль, — его изумрудные глаза смотрели в самую мою душу, предлагая утешение и нечто большее. — Вы замерзли в этом жестоком петербургском мире. Вы играете по их правилам, выживаете. Но вы слишком молоды и слишком прекрасны, чтобы хоронить себя в ожидании опального фаворита. Позвольте мне стать вашим другом. Или… кем-то более близким.

Его близость кружила голову. Николай Строганов вызывал во мне глубокую, искреннюю симпатию. Он был умен, он не давил, он предлагал мне легкость и забытье, в которых я так отчаянно нуждалась после всех пережитых кошмаров. В моем прошлом мире такой роман на курорте считался бы идеальным способом залечить душевные раны.

Я смотрела в его глаза, цвета весенней листвы, и чувствовала, как внутри меня борется тоска по Ледяному графу и желание снова почувствовать себя беззаботной, желанной женщиной.

— Николай… — прошептала я, чувствуя, как его лицо медленно приближается к моему. От него пахло сандалом и французским вином, и этот запах обещал страсть, лишенную дворцовых интриг и смертельных опасностей.

Я не отстранилась. И когда его губы накрыли мои — мягко, но уверенно, — я закрыла глаза, позволяя себе на одно короткое мгновение забыть обо всем на свете.

глава двадцать пятая

Глава 25. Изумрудное пламя и грехи весенней ночи

Поцелуй, начавшийся как легкое, почти невесомое утешение, вспыхнул с пугающей, неконтролируемой силой.

Сначала губы Николая касались моих осторожно, словно он пробовал на вкус запретный плод, ожидая, что я отстранюсь, возмущенно вспыхну или позову служанок. Но я не отстранилась. Вся та усталость, весь тот сковывающий, липкий страх, в котором я жила последние месяцы, требовали выхода. Мне жизненно необходимо было почувствовать себя живой женщиной, а не пешкой в политической игре Екатерины.

Я ответила на поцелуй, приоткрыв губы, и услышала, как у графа сбилось дыхание.

В ту же секунду его руки, до этого мягко поглаживавшие мои ладони, властно легли мне на талию, притягивая вплотную к себе. Николай углубил поцелуй, его язык встретился с моим — горячо, жадно, со вкусом терпкого вина и дразнящей, сметающей все преграды страсти.

В отличие от Александра, в котором всегда чувствовалась сдерживаемая, темная мощь и холодный контроль, Николай был чистым огнем. Стихией, не знающей преград. От него исходила энергия молодости, азарта и парижской свободы.

— Анна... — выдохнул он мне в губы, его пальцы зарылись в мою высокую, сложную прическу, безжалостно выдергивая шпильки. Тяжелые локоны