Фрейлина поневоле - Алексей Сергеевич Фирсов

— Вот это истинно христианский поступок! — рявкнул Потёмкин, хлопая старика по плечу с такой силой, что тот едва не слетел с кресла. — Я прослежу, чтобы бумаги в банк были доставлены сегодня же. До заката. А теперь, князь, вам лучше удалиться. Подагра, знаете ли, требует покоя.

Голицын не стал спорить. Поддерживаемый своими перепуганными лакеями, он с трудом поднялся и, не смея поднять глаз ни на Императрицу, ни на Потёмкина, поплелся к выходу. Он выглядел разбитым, жалким и внезапно очень, очень старым.

Когда тяжелые двери за ним закрылись, в галерее снова повисла тишина.

Я закрыла глаза. Мои колени всё-таки подогнулись, и я едва заметно оперлась на мрамор колонны, чтобы не упасть. Слез не было. Было только чувство невероятной, пьянящей легкости.

Я свободна. Мои родители спасены. Кощей повержен.

Потёмкин повернулся ко мне. В его единственном глазу плясали бесенята. Он едва заметно, так, чтобы видела только я, склонил голову.

«Сделка выполнена, шпионка,— говорил его взгляд. —Теперь ты принадлежишь мне».

В этот момент ко мне подошла Императрица. Толпа расступилась перед ней. Она остановилась в двух шагах, рассматривая меня с таким интересом, словно видела впервые.

— Что ж, Анна Александровна, — произнесла Екатерина с легкой усмешкой. — Кажется, само провидение в лице Светлейшего князя хранит вас от венца. Видимо, ваше место — здесь, при мне.

Я сделала глубокий, идеальный реверанс, опускаясь к ее ногам.

— Моя жизнь и моя преданность принадлежат только вам, Ваше Императорское Величество, — ответила я, глядя в пол. И мысленно добавила:«И тому, кто сейчас едет под конвоем в саратовские снега».

Буря миновала. Золотая клетка осталась, но теперь в ней были открыты двери. Я победила в этой партии, но война только начиналась. Мне предстояло стать глазами и ушами Потёмкина, плести интриги на самом высоком уровне и искать способ вернуть своего Ледяного графа из ссылки.

И я точно знала: я это сделаю. Потому что Алиса из двадцать первого века умела добиваться своего.

глава двадцать первая

Глава 21. Партия в шахматы и чужая расплата

В личных покоях Императрицы пахло горячим воском, крепким кофе и терпкими духами с нотками бергамота. За окнами бесновалась февральская метель, швыряя в толстые стекла пригоршни колючего снега, но здесь, у жарко натопленной изразцовой печи, царил уют. Почти домашний, обманчиво-расслабленный уют, от которого у меня сводило мышцы вдоль позвоночника.

Мы сидели друг напротив друга за изящным столиком красного дерева. Между нами лежала доска из мореного дуба и слоновой кости.

Шахматы. Любимая игра великих стратегов.

— Твой ход, Аннушка, — мягко произнесла Екатерина Алексеевна.

Она была в домашнем платье из темно-синего бархата, без тяжелого парика и корон, лишь с легкой кружевной наколкой на седеющих волосах. Сейчас она казалась не всемогущей самодержицей, а умной, умудренной опытом тетушкой, с которой так приятно скоротать зимний вечер за интеллектуальной беседой.

Но я знала цену этой иллюзии. Я играла черными. И каждый раз, когда моя рука тянулась к фигуре, я чувствовала на себе ее тяжелый, просвечивающий насквозь взгляд.

Я осторожно передвинула ферзя, уводя его из-под удара белого офицера.

— Весьма осмотрительно, — усмехнулась Императрица, делая глоток кофе из крошечной фарфоровой чашечки. — Ты быстро учишься. Еще месяц назад твоя игра была… как бы это сказать… излишне прямолинейной. Ты пыталась пробить стену лбом. А теперь предпочитаешь обходные маневры.

Она намекала на Потёмкина. Я знала это, и она знала, что я знаю. В этой комнате не было сказано ни единого слова о моем визите в особняк Светлейшего, но тень его незримо присутствовала между нами. Екатерина приняла правила моей игры. Я доказала свою полезность, выжив в безвыходной ситуации, и теперь заслужила право сидеть за этим столом.

— Жизнь при Вашем дворе — лучший учитель, Ваше Императорское Величество, — я склонила голову в легком поклоне, не отрывая взгляда от доски. — Если не научишься видеть на три хода вперед, рискуешь потерять не только ферзя, но и голову.

Екатерина тихо, грудно рассмеялась.

— Ах, Анна, Анна. Твой острый язычок — истинное сокровище. С тобой не бывает скучно. Сегодняшние девицы умеют лишь падать в обморок да обсуждать ширину фижм на французских платьях. Никакой глубины, никакой искры в глазах.

Мы продолжали играть, плавно перетекая от одной темы к другой. Обсудили последнюю комедию Бомарше, которую привезли в Петербург, прошлись по трактатам Вольтера. Мои обрывочные знания из университетского курса философии пришлись как нельзя кстати — я выдавала ровно столько свежих мыслей, чтобы заинтриговать ее, но не перейти грань дозволенного для женщины этого века. Мы беседовали как две старые, добрые подруги. На мгновение мне даже показалось, что я могу ей доверять. Что под маской безжалостного монарха скрывается одинокая женщина, жаждущая простого, искреннего общения.

Но в этом Зимнем дворце любая слабость была фатальной.

Мой черный конь оказался зажат в угол. Я нахмурилась, обдумывая вариант пожертвовать пешкой, чтобы вырваться из ловушки.

— Шах, дорогая моя, — ласково произнесла Екатерина, плавно передвигая свою белую ладью.

Я подняла глаза от доски.

Императрица откинулась на спинку кресла. Ее лицо было безмятежным, но синие глаза внезапно потемнели, превратившись в два холодных, бездонных омута. Иллюзия доброй тетушки растаяла, как дым. Передо мной снова сидела женщина, свергнувшая собственного мужа ради власти.

— Вы знаете, Аннушка, — начала она глубоким, размеренным тоном, поигрывая снятой с доски черной пешкой. — В политике, как и в шахматах, нельзя оставлять незавершенных комбинаций. Каждое действие имеет свои последствия. И каждый ущерб должен быть возмещен.

У меня похолодело внутри. Моя рука замерла над доской.

— Вчера Светлейший князь позволил себе… излишнюю театральность, — продолжила Екатерина, и уголок ее губ дернулся. — Публичное унижение князя Голицына изрядно повеселило двор. Семен Петрович староват и глуповат, его амбиции следовало укоротить. Но он всё же представитель древнейшего рода. Он богат и имеет вес в Сенате. Оставлять его в таком состоянии… негоже. Обиженный Голицын может стать источником ненужного брожения умов.

Я слушала ее, и невидимые ледяные тиски сдавливали мне горло. Что она задумала? Неужели она передумала и хочет снова вернуть меня ему?

— Старику нужно кинуть кость, — вынесла вердикт Императрица, отбрасывая черную пешку в сторону. — Утешительный приз, чтобы подсластить пилюлю и сохранить лицо. Ему нужна жена. Покорная, знатная и… глупая. Такая, которая не станет бегать к моим фельдмаршалам жаловаться.