Опасные игры - Джей Ти Джессинжер

Я выгибаюсь и стону. Мои глаза закрываются. Удовольствие и счастье вспыхивают во всем теле, как фейерверк.

— Мне нравится, что тебе это нравится, — шепчу я, задыхаясь, прижимаясь к его губам. — О боже, мне это так нравится…

Мои слова прерывает еще один стон, на этот раз громче, когда Наз вводит в меня палец. А его умелый, очень умелый язык тем временем превращает меня в лужицу.

Вцепившись пальцами в его волосы, я кончаю, выкрикивая его имя и содрогаясь. Еще до того, как мой оргазм успевает стихнуть, Назир продвигается вверх по моему телу, устраивается между моими бедрами и глубоко входит в меня, одной рукой придерживая меня за ягодицы, а другой обхватив голову.

Он целует меня глубоко, страстно, позволяя мне почувствовать собственный вкус, пока он снова и снова входит в меня. Наши сердца бьются в унисон, наши тела идеально дополняют друг друга.

Когда Наз сбивается с ритма, его руки дрожат, из груди вырываются хриплые стоны, я понимаю, что он близок к разрядке, но старается не переступить черту. На мгновение мы замираем, просто целуясь. Долгие, неторопливые, интимные и невероятно страстные поцелуи, особенно учитывая, что он все еще во мне.

Он прячет лицо у меня на шее. Я провожу ладонями по его спине, наслаждаясь ощущением рельефных мышц под пальцами.

— Я люблю тебя. — Его голос хриплый, надломленный, сдавленный от эмоций. — Эва, я так чертовски сильно тебя люблю.

От этого на глаза наворачиваются слезы.

— Я знаю, Зверь, — шепчу я. — Я тоже тебя люблю.

И это правда. Иногда так сильно, что больно дышать. Я люблю этого мужчину и буду любить до конца своих дней.

— Милая. Почему ты плачешь?

Нежный голос Наза стрелой пронзает мое сердце. Он целует мои мокрые щеки, крепче сжимая меня в объятиях.

Мне приходится сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем я могу ему ответить.

— Я почти не могу поверить, что мы получили это.

— Получили что?

— Наше «долго и счастливо». Иногда мне кажется, что нужно ущипнуть себя, чтобы проверить, не сплю ли я.

— Ты не спишь, любимая, — бормочет он, глядя на меня со слезами на глазах. — И дальше будет только лучше.

— Обещаешь?

Назир ухмыляется.

— Супермен дает тебе слово.

— Ну ладно. — Я замолкаю, улыбаясь ему. — Но наша проблема все еще не решена.

Он цокает языком.

— Какая надсмотрщица! Поверить не могу, что впрягся в одну повозку с такой невыносимой, властной мегерой!

— Впрягся в повозку? Тебе что, девяносто лет?

Наз прижимается ко мне бедрами, проникая глубже, и его глаза вспыхивают от страсти.

— А по ощущениям похоже, что мне девяносто лет? — рычит он.

Я хрипло смеюсь от удовольствия и радости.

— Нет. Прошу прощения за это ужасное оскорбление твоего раздутого до небес эго, Супермен. Я иногда забываю, какое оно хрупкое.

Он поигрывает мускулами, выпячивая грудь.

— Хрупкое? Ха! Во мне нет абсолютно ничего хрупкого, милая. Я как тефлон. Я как нержавеющая сталь!

Я стараюсь не закатывать глаза, потому что это только заведет его еще больше. Вместо этого я притягиваю голову Наза к себе и снова целую, вкладывая в этот поцелуй всю душу и сердце, давая ему то, что ему нужно.

И он возвращает мне все это в двойном размере.

Проходят часы, прежде чем мы наконец встаем с постели, но у нас назначена важная встреча, и я не хочу на нее опаздывать.

Кабинет врача находится в приятных двадцати минутах ходьбы от квартиры. Когда мы приходим, я регистрируюсь под своим вымышленным именем, и мы садимся в тесной приемной, глупо улыбаясь друг другу, сидя в наших одинаково уродливых клетчатых креслах.

— Итак, Тельма, — говорит Наз, скрещивая загорелые ноги. Он сидит напротив меня, занимая собой все пространство в комнате, излучая ту мощную мужественность, от которой хорошенькая молодая секретарша не могла отвести глаз, когда мы вошли. Даже его дурацкие шорты-карго не умаляют его привлекательности.

Я все время грожусь сжечь их все, но он знает, что я этого не сделаю. На самом деле они мне начинают нравиться.

— Да, Дадли?

— Какие предположения? Мальчик или девочка?

Мое лицо пылает от удовольствия. Он широко улыбается мне, большой красивый папа-медведь, такой гордый.

— Думаю, мальчик.

— Да? С чего бы это?

— Меня тошнит уже несколько недель. Наверное, он носит шорты-карго прямо в утробе.

— Ха. Тебе бы комиком работать.

— О, разве я не упоминала? Я как раз устроилась комиком на круизный лайнер.

Пожилая женщина с журналом в нескольких креслах от нас поднимает глаза и хмурится, глядя на меня поверх своих очков для чтения. Она явно не в восторге от моего выбора профессии.

— Вот как? — Тон Наза становится строгим, его улыбка меркнет. Он понимает, что у нас появилась аудитория. — И когда ты собиралась мне об этом рассказать?

Я пожимаю плечами с максимально возможной беззаботностью, чувствуя, как взгляд женщины становится еще более пристальным.

— Рассказываю прямо сейчас. Наверное, мне также стоит сообщить тебе, что я уезжаю завтра. Мы отплываем в Европу ровно в девять утра.

— В Европу? — Наз изображает возмущение. — Ты вывозишь моего ребенка из страны?

Я откидываю волосы и подавляю зевок.

— В Норвегию. Я всегда хотела посмотреть на фьорды. И я еще даже не родила этого дурацкого ребенка, так что успокойся. Я могу поехать куда угодно без твоего разрешения.

Краем глаза я вижу, как лицо женщины краснеет. Она захлопывает журнал, скрещивая и разгибая свои полные ноги в нарастающем волнении.

Мы с Назом фальшиво сверлим друг друга взглядами, изо всех сил стараясь не рассмеяться.

— Нет, — говорит он, — ты не можешь ехать куда захочешь. Я отец. У меня есть права.

Я издаю драматичный подростковый стон, откидываясь на спинку кресла и вздыхая.

— Ты мне не указ, чувак. И я не позволю этому ребенку встать на пути к моим мечтам, ясно? Вообще-то, я всерьез подумываю отдать его на усыновление. Кому нужны такие обязательства? Дети – это обуза. Эй, тут поблизости есть бар? Мне бы сейчас не помешал мартини.

Женщина резко вздыхает, яростно захлопывая журнал. К счастью, нас вызывает