Дракон отдал мое место другой - Виолетта Вейл

Я почувствовала, как внутри меня все сжимается.

Потому что я помнила.

Ту ночь.

Ту галерею.

Свою злость. Его руку на моем горле не в боли, а в каком-то диком, почти испуганном желании удержать. Поцелуй, который не должен был случиться. И его лицо потом — как у человека, который сам испугался себя сильнее, чем меня.

— Вы не помните, — сказала я очень тихо.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

— После этого?

— Осталось только ощущение, что между нами что-то сдвинулось и я должен бы знать что. Но сама сцена — пусто.

Вот она.

Не просто забывчивость. Не усталость. Не удобное вытеснение. Выжженная дыра.

Я подошла к столу и оперлась пальцами о дерево, чтобы не выдать, как сильно у меня дрожат руки.

— А еще?

— Что?

— Другие такие места.

Он молчал несколько секунд.

— Есть еще одно. Лекарская. Северный спуск. Ты сломала запястье.

Я резко подняла на него глаза.

— И?

— Я помню, как тебя принесли. Помню кровь на перчатке. Помню, как лекарь велел мне выйти. Помню, что не вышел. А потом — снова пусто. Только знаю, что после той ночи мне стало невозможно слушать, когда кто-то называет тебя полным именем.

Я закрыла глаза.

Потому что это тоже совпадало.

И совпадало слишком точно.

— А вы думаете, это ничего не значит? — спросила я.

Он горько усмехнулся.

— Уже нет.

— Хорошо. Потому что это не “в голове само стерлось”. Это кто-то бил именно по тем местам, где между нами появлялось нечто, с чем потом было бы трудно провести подмену спокойно.

Он замер.

— То есть…

— То есть не все. Не общее. Не годы целиком. А определенные точки. Ваши личные сдвиги ко мне. Те, после которых простой приказ рода уже не работал бы достаточно чисто.

Он уставился на меня так, будто я только что назвала форму его собственной раны лучше, чем он сам когда-либо умел.

— Это невозможно, — сказал он.

— Невозможно — это если верить, что ваш род до сих пор живет только красивыми обрядами и семейным благородством. А если верить фактам, это просто дорогое, старое и очень точное насилие.

Он резко оттолкнулся от камина и прошелся по кабинету. Два шага. Еще два. Остановился у окна. Снова повернулся.

— Кто мог это сделать?

— Тот, у кого был доступ к вам в эти моменты, к жрецам, к внутренним ритуалам и к прежней схеме Лиоры.

— Иара.

— Не одна.

— Жрец.

— Почти наверняка.

— Лерн.

— Возможно, но он скорее часть исполнения, а не архитектор.

Он кивнул слишком резко, будто хотел удержать мысли в строю.

— И что им нужно было от тебя, если меня уже вели к Эстере через долг?

Вот это был правильный вопрос. Тот, ради которого я и пришла.

— Не от меня, — сказала я. — От того, что через меня дом уже начал узнавать. Рианна назвала это лицом судьбы. Я бы сказала проще: в этом доме слишком многое уже было настроено под меня. Вещи, ритуалы, запахи, звери, огонь, даже ваши личные сдвиги ко мне. Меня нельзя было просто убрать и поставить другую. Пришлось бы перепрошивать весь дом. Именно это они и делали.

Он слушал молча.

— Поэтому Эстеру кормили моими письмами, — продолжила я. — Поэтому брали мои вещи, переставляли кресла, подсовывали ей мои привычки, мои слова, мои лилии, мои книги. И именно поэтому вас нельзя было просто оставить с вашими полными воспоминаниями. Пока вы помнили, где между нами началось настоящее смещение, дом бы не принял подмену до конца.

— Значит, они выжигали не тебя из дома, — сказал он медленно. — Они выжигали тебя из меня.

Комната замолчала.

Даже огонь в камине, казалось, стал тише.

Я не сразу ответила.

Потому что да.

И потому что слышать это из его рта было хуже, чем говорить самой.

— Да, — сказала я наконец.

Он медленно опустился в кресло, как человек, который внезапно ощутил вес собственного тела иначе. Не тяжесть усталости. Тяжесть того, что в тебе могли работать без разрешения — годами, точечно, интимно — и ты даже не понимал, насколько это меняет не только прошлое, но и каждое твое решение после.

— Я ненавижу это, — произнес он очень тихо.

— Поздновато.

— Знаю.

— И что теперь?

Он поднял на меня взгляд.

— Теперь я хочу знать все места, которых не помню.

— Нет.

Он нахмурился.

— Что значит — нет?

— Это значит, что я не собираюсь сейчас красиво выкладывать вам вашу жизнь по кускам, пока вы сидите и пытаетесь не захлебнуться от собственной ярости. Сначала вы начнете искать, кто к вам имел доступ именно в эти периоды. Кто был рядом после зимней охоты. Кто приходил в лекарскую после моего падения. Кто работал с жрецами в те недели. Кто держал вас рядом с нужными людьми и подальше от меня ровно после этих событий.

— Я и сам мог это забыть без вмешательства.

— Нет.

— Откуда ты так уверена?

Я посмотрела на него долго.

— Потому что я помню вас в ту зиму. И знаю, каким вы были после охоты. Не человеком, который сам ничего не понял. Человеком, который понял слишком много и испугался этого.

Он замер.

— Что тогда произошло?

Я подошла ближе. Почти вплотную к столу.

— Хотите услышать сейчас?

— Да.

— Нет.

Он смотрел на меня так, будто боролся не с ответом даже, а с правом требовать его.

— Почему?

— Потому что сначала вы должны сами дойти до той точки, где вам станет невыносимо жить с этой дырой. Иначе вы снова попробуете спрятать услышанное под удобным словом вроде “ошибка”, “молодость” или “трудный период”. А это было не ошибкой. И не периодом.

Он ничего не сказал.

Но по его лицу я поняла, что попала точно.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда другое. Лекарская. Что было там?

Я усмехнулась без радости.

— Вы удивительно быстро учитесь задавать неправильные вопросы в правильной последовательности.

— Элинар.

— Вы назвали меня Линой.

Он замер.

Я продолжила:

— В ту ночь. Не сейчас. Тогда. В лекарской. Вы думали, что я уже сплю. И назвали. Если это имя выжгли, значит, именно там