Хрупкое убежище - Кэтрин Коулc

Опять был пожар. Но по-другому. Обычно я ребенок. А теперь я была взрослой. Эмилия кричала. Испуганная. Я пыталась добраться до нее, но вокруг были одни языки пламени. Они жгли меня.

Энсон наклонился ко мне, уткнувшись лицом в изгиб моей шеи, будто ему самому нужно было удостовериться, что со мной все в порядке. Я прижалась к нему, впитывая его силу и то, что я сейчас не одна. Его пальцы скользили вверх-вниз по моему позвоночнику сквозь тонкий хлопок ночнушки.

— Этот пожар снова все всколыхнул.

Я кивнула.

— Всегда так. Даже если это просто лесной пожар где-то летом, после этого мне сложно спать. Запахи, сирены — все возвращает то, что было.

— Ты такая сильная, — прошептал Энсон мне в кожу.

— Я так себя не чувствую, — призналась я. — Я чувствую себя слабой. Будто вина может сожрать меня заживо. Почему я раньше не услышала пожарную сигнализацию? Почему не приложила больше усилий, чтобы добраться до них?

— Ро, — охрипшим голосом сказал Энсон, отстранившись. — Ты правда думаешь, что они хотели бы потерять тебя ради хоть какого-то шанса выбраться?

Глаза наполнились слезами, и они потекли по щекам.

— Нет. Но иногда я думаю, что лучше бы они не оставляли меня одну.

Энсон откинулся назад, его руки обхватили мое лицо, приподнимая его с колен. Шершавыми большими пальцами он убирал слезы.

— Быть тем, кто остается, — самая тяжелая ноша. Но это не значит, что ты должна перестать бороться.

Я смотрела в его сине-серые глаза. В них была боль. Не только потому, что я страдала, а потому что он по-настоящему понимал. Я знала — он тоже через это проходил.

— Энсон, — выдавила я.

Боль мелькнула в этих прекрасных глазах.

— Я потерял младшую сестру. По моей вине. Может, я не нанес ей смертельный удар, но вина на мне. Это худшая боль из возможных. Я бы отдал все, чтобы поменяться с ней местами.

Господи.

Мы были такими разными. Яркие краски и оттенки серого. Распустившиеся цветы и самая темная ночь.

Но и такими одинаковыми. Старшие братья и сестры тех, кого не уберегли. Кого всегда хотели защитить. Эти шрамы мы несли на себе. И оба изо всех сил старались выстоять.

— Мне так жаль, — прошептала я в темноту. Этих слов было катастрофически мало, но больше я дать не могла. Хотя нет, я могла еще кое-что. — Она бы не хотела, чтобы ты менялся с ней местами.

Голубой вспыхнул в его глазах.

— Ты ведь ее даже не знала.

— Зато знаю тебя. Ты заслуживаешь жизнь, что течет в тебе. И я уверена, что она думала бы так же.

Его челюсть сжалась и заиграла, будто каждое слово било его физически.

Я положила ладонь ему на грудь:

— Ты важен, Энсон. Ты хороший человек.

— Безрассудная... — его голос больше походил на хрип.

— Хороший человек. Как бы ты ни пытался это скрыть.

Он сглотнул, кадык дернулся.

— Тебе нужно снова попытаться заснуть.

Я бы улыбнулась, если бы не болело так сильно из-за него. Энсон сделал бы все, чтобы избежать похвалы. Но он ее заслуживал. Он из тех, кто остается, даже если это рушит его собственные стены. Из тех, кто помогает, даже когда это неудобно. Из тех, кто не отворачивается от чужой боли. А это — самый большой дар.

Я смотрела в эти бурлящие глаза:

— Побудешь со мной?

Его небритая челюсть снова напряглась:

— Хорошо.

Я сдвинулась, освобождая ему место. Он двигался не спеша, но решительно. И как только оказался под одеялом, тут же притянул меня к себе спиной к его груди.

— Спи, Безрассудная. Я не пущу сюда твоих демонов.

И он сдержал слово.

27

Роудс

Жар окутал меня со всех сторон. Но это не было пугающее тепло. Это было то самое, от которого становилось спокойно. Хотелось купаться в нем бесконечно и никогда не выходить наружу.

Я глубже зарылась в это море тепла, устраиваясь поудобнее, чтобы остаться здесь надолго.

Чья-то рука крепче обхватила мою талию.

Я замерла.

Рука. На моей талии. Не моя.

Глаза распахнулись, когда в памяти вспыхнули события минувшей ночи. Кошмар. Энсон.

Он остался. Конечно, остался. Потому что он такой человек.

Энсон уткнулся лицом в мою шею и что-то пробормотал во сне.

Я едва сдержала улыбку от этой умилительной невинности. Но он пошевелился, прижимаясь ко мне чем-то совсем не невинным.

Из моих губ сорвался тихий стон, бедра сжались.

Энсон крепче обнял меня.

— Доброе утро.

Его голос был словно шершавый песок, и, Господи, он творил со мной что-то невероятное. Наверное, мне стоило бы проверить голову. Может, у меня опухоль. Потому что ни один мужской голос не должен вызывать такую влажность между ног.

Пальцы Энсона начали рисовать круги по моему животу поверх тонкой ткани ночной рубашки.

— Спала хорошо?

— Лучше, чем за последние годы, — честно ответила я. В моем голосе тоже звучала хрипотца. Надеялась, что он спишет это на сон, а не на то, насколько я была возбужденной.

Его рука скользнула ниже, круги превратились в бессмысленные узоры.

Я задвигалась, бедра потерлись друг о друга, и нервные окончания вспыхнули. Но облегчения это не принесло. Внутри меня поселилась пульсирующая жажда, и я отчаянно хотела большего.

— Если продолжишь так двигаться, у нас возникнут проблемы.

Я замерла, сглотнув.

— А что, если я хочу проблем?

Пальцы Энсона остановились.

— Соблазнительница. — Его бедра плавно двинулись вперед, прижимаясь ко мне сзади, его член лег между моих ягодиц. — Блядь.

Мое дыхание участилось, превращаясь в какое-то сообщение из набора букс.

Его пальцы скользнули ниже, под ткань, вдоль бедра. Он осторожно провел по шершавой коже моих шрамов. Большинство мужчин, с кем я встречалась, старались их не замечать, не зная, что сказать или сделать. Но не Энсон. Его пальцы двигались по выпуклой коже, будто запоминая каждый изгиб.

— Такая сильная. Красивая. Смелая.

Его слова впивались в меня, как маленькие сладкие иглы. Но они были опасны, потому что мне хотелось большего от мужчины, который, возможно, не мог этого дать.

Пальцы Энсона скользнули выше, и я разомкнула губы.

— Я уже сутки мечтаю о твоем вкусе. Хочу утонуть в нем. Запомнить его так, чтобы больше не было ничего, кроме этого вкуса.

Я застонала. Вся