Оборванная связь - Рина Рофи

Он снова наклонился, и его поцелуй стал глубже, требовательнее. Рука, что задрала юбку, теперь лежала на моём бедре, большой палец рисовал медленные, жгучие круги на коже. Каждое прикосновение было как удар током, пробуждающим нерв за нервом, чувство за чувством, которые я давно похоронила.

Я обвила его шею руками, вцепилась пальцами в его волосы, коротко остриженные, но всё такие же густые. Притянула его ближе, отвечая на его голод своим собственным. В этом не было изящества, не было той неспешной нежности, что бывала между нами раньше. Это было падение в водопад после долгой засухи. Это было утверждение жизни после двухсот лет мёртвого существования.

Он оторвался от моих губ, чтобы снова опустить голову к моей шее, и я почувствовала, как его зубы слегка сжимают кожу — не больно, а властно, помечая. И в этом жесте было всё: «Ты моя. Ты вернулась. Ты никогда больше не уйдёшь».

Я закинула голову назад, позволив ему это, позволив быть всему. Слёзы снова выступили на глазах, но теперь они были сладкими от счастья, горькими от потери лет и горячими от этого нового, безумного пламени, что разгоралось между нами. Пламени, которое могло и сжечь дотла, и согреть после вечной мерзлоты.

В его взгляде, когда он снова поднялся, чтобы посмотреть на меня, я увидела ту же смесь. И страх — страх потерять снова. И решимость — никогда этого не допустить. И любовь. Ту самую, что не умерла. Ту, что проросла сквозь толщу лжи, пепла и времени, чтобы вспыхнуть с новой, опаляющей силой.

Глава 27

Верну тебе себя

Я лежал, впитывая её тепло, её дыхание, эту новую, немыслимую тишину в душе, где раньше выл только ветер пустоты. Она заснула наконец, доверчиво прижавшись ко мне, её рука лежала на моей груди, точно над сердцем. Я боялся пошевелиться, чтобы не нарушить этот хрупкий покой. Казалось, сама Вселенная затаила дыхание в этих стенах.

И тогда я почувствовал его. Не звук, не стук — настойчивую, тревожную вибрацию в охранительных чарах у дверей. Не вторжение. Знак. Волот. И он не отступит на этот раз.

Осторожно, с невероятным усилием воли, я высвободился из её объятий, накрыл её одеялом до подбородка. Она вздохнула во сне, но не проснулась. Я натянул штаны, вышел в гостиную, прикрыв за собой дверь.

Он ждал, прислонившись к каменному косяку, его массивная фигура казалась вырезанной из мрака. На его лице не было обычной дерзости или нетерпения. Была суровая, сосредоточенная решимость.

— Не спал? — хрипло спросил он, но вопрос был риторическим.

— Говори.

Волот кивнул, отталкиваясь от стены. Его золотые глаза горели холодным огнём.

— Всё собрано. Договор с Мал'кором, выписки из архивов о блокаде связи Истинной Пары, показания Банши, магические отпечатки с места «казни». Цепочка ведёт прямо к нему. К отцу. Князю Артамаэлю.

Он сделал паузу, дав мне впитать информацию. Воздух в комнате стал гуще, тяжелее.

— Это не просто предательство семьи, Белет. То, что он сделал… Продажа боли, подделка смерти, разрыв связи, данной самой Вселенной… Это вызов основам. Против мироздания. Против самого принципа Истинных Пар. Ключ к душе и сердцу — он попытался сломать его отмычкой лжи. Так нельзя было поступать. Ни по каким, даже нашим, адским законам.

Слова брата падали, как камни, в тишину покоев. Я и раньше знал это, чувствовал костями. Но слышать это вслух, как констатацию готового дела, было иным. Это означало точку невозврата.

— Совет? — спросил я, голос был ровным, металлическим.

— Созван. Экстренно. Под председательством Люцифера. Все Владыки и Князья, кто имеет вес. Они ждут доказательств. Я их предоставлю.

Волот смотрел на меня, изучая реакцию. Он не спрашивал, хочу ли я этого. Он знал ответ. Он спрашивал о чём-то другом.

— Он возвращается. Отец. Его корабль только что прошёл через Врата Скорби. Он ещё не знает, что мы… что она здесь.

Вопрос висел в воздухе. Жгучий. Неизбежный.

Я подошёл к узкому окну, вглядываясь в багровое марево вечного вечера Ада. Где-то там, в этой кровавой мгле, приближался корабль того, кто дал мне жизнь и отнял всё, что этой жизни придавало смысл. Мой отец. Архитектор нашего ада.

Я чувствовал не ярость. Не горячку мести. Глубокий, леденящий холод. Холод абсолютной решимости.

Я повернулся к Волоту.

— Нет, — сказал я тихо, но так, что слово прозвучало громче любого крика. — Я не буду с ним говорить. Не стану слушать его оправданий, его циничных расчётов, его попыток снова всё переиграть.

Я сделал шаг навстречу брату, и мои глаза, должно быть, отражали то же ледяное пламя, что горело внутри.

— Делай всё, что нужно. Предоставь Совету все улики. Пусть судят его по всей строгости законов, которые он же и написал. А когда вынесут приговор… когда наступят часы его пытки…

Я замолчал, собрав волю в кулак. Воздух вокруг меня затрепетал от сконцентрированной мощи.

— … Я приду. Я стану его палачом.

Волот замер. В его глазах промелькнуло что-то — не ужас, а скорее, мрачное удовлетворение и тень давно знакомой печали. Он кивнул, один раз, резко.

— Будет исполнено. Он получит по заслугам. От Совета. И от тебя.

— Позаботься, чтобы у Совета не возникло желания проявить «милосердие», — добавил я, и в голосе зазвучала та самая, не терпящая возражений нота Владыки.

— Не беспокойся, — усмехнулся Волот без тени веселья. — Среди Владык достаточно тех, кто содрогнётся от самой сути его преступления. Истинная Пара… это святое даже для нас. Он перешёл черту, которую не переступал никто. Он сам подписал себе приговор.

Он развернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся.

— А она? — кивнул он в сторону спальни.

Я посмотрел на закрытую дверь, за которой спала моя вселенная.

— Она ни о чём не узнает. Пока всё не будет кончено. Здесь её не найдёт никто. А когда всё утихнет… я сам всё расскажу.

— Мудро, — коротко бросил Волот и растворился в тени коридора.

Я остался один. Тишина снова обрушилась на меня, но теперь она была иной. Она была предгрозовой. Наполненной гулом приближающегося правосудия и тиканьем часов до моей личной расплаты.

Я вернулся в спальню. Она спала. Я сел на край кровати, долго смотрел на неё.

Отец хотел разлучить нас навсегда. Он посеял смерть и пустоту. Но он не учёл одного. Из пепла той пустоты может подняться нечто более страшное, чем ярость. Холодная, безжалостная, точная месть. Месть не только за украденные годы, но и за каждую её слезу, за