Оборванная связь - Рина Рофи

— Я сошла с ума, — выдавила я, чувствуя, как по щекам уже текут горячие, солёные потоки. — Меня поглотил разлом… Это видение… галлюцинация…

Я попыталась отодвинуться, отшатнуться от этого мучительного, прекрасного миража, но его руки, которые лежали между нами, вдруг сомкнулись вокруг меня. Не жестко. Не как захват. Но с такой силой, с такой абсолютной, отчаянной реальностью, что воздух вырвался из моих лёгких. Он притянул меня к себе, к своей груди, и я почувствовала стук его сердца — быстрый, неровный, живой.

— Нет, — прошептал он мне в волосы, и его голос дрожал. — Нет, лучик. Это не разлом. Это не безумие. Это я. Это правда.

Его объятия были крепкими, тёплыми, пахли им, и в этом не было ничего от призрака или иллюзии. Но моё тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Разум отказывался принимать. Всё, на чём держалась моя реальность последние 180 лет, рухнуло в одно мгновение. Я была уверена в его смерти так же твёрдо, как в том, что земля под ногами. А теперь… теперь земля уходила из-под ног.

Слёзы лились беззвучно, я даже не рыдала. Просто плакала, уткнувшись лицом в его плечо, в ткань его рубашки, чувствуя его тепло, его дыхание, его живое сердцебиение и одновременно — ту самую, чудовищную пустоту внутри себя, где наша связь должна была пылать ярким пламенем, а была лишь холодная, мёртвая тишина.

— Связь… — пробормотала я сквозь слёзы. — Она молчит… Почему она молчит, если ты жив?..

Он не ответил сразу, лишь сильнее прижал меня к себе, и в его объятии была не только нежность, но и ярость — ярость на того, кто всё это устроил.

— Отец, — прошептал он, и в этом слове было столько ненависти, что стало холодно даже в его тепле. — Он обманул нас обоих. Он всё подделал. И нашу связь… он её заблокировал, чтобы мы поверили.

Слова доходили до сознания медленно, как сквозь толстый слой ваты. Обман. Подделка. Блокада. Это было слишком огромно, слишком чудовищно, чтобы осознать сразу.

Я просто лежала в его объятиях, плача, дрожа, пытаясь совместить в голове несовместимое: холод трупа, который я видела, и тепло этого живого тела; пустоту внутри и его голос, звучащий так близко; 180 лет тоски и эти несколько секунд абсолютного, ослепляющего шока.

Я была не в аду и не в раю. Я была в самом центре разлома своей собственной жизни. И единственной опорой в этом падении были его руки, державшие меня так крепко, будто он больше никогда не отпустит. Даже если я сама ещё не могла поверить, что это — не сон.

Его шёпот прозвучал прямо у моего уха, сдавленный, полный такого благоговейного ужаса и обожания, что слёзы хлынули с новой силой.

— Моя… Мария… Боги…

Он не отпускал меня, но его объятия из железных стали трепещущими. Он прижимал меня к себе, будто впитывая каждый контур моего тела, каждый вздох, как человек, нашедший источник в пустыне после долгих лет жажды. Его губы коснулись моего виска — не поцелуй, а скорее прикосновение, проверка на реальность. Потом ещё одно — на скулу, подхватывая солёную каплю.

— Не плачь, — прошептал он, но его собственный голос был разбитым. — Не плачь, лучик, пожалуйста…

Но он сам «забирал» эти слёзы. Его губы, тёплые и чуть шершавые, перемещались по моему лицу, ловя каждую слезинку, как драгоценность. Касались уголков глаз, переносицы, щёк. Каждое прикосновение было нежным, почти невесомым, но за ним стояла такая всесокрушающая сила чувств, что мне казалось, я рассыплюсь под этим напором нежности после 180 лет ледяного одиночества.

Я не могла ответить. Не могла даже поднять руки, чтобы обнять его. Я была парализована шоком, противоречием между тем, что видят глаза и чувствует кожа, и тем, что знает разум и помнит душа. Я просто позволяла ему, зажмурившись, чувствуя, как его дыхание смешивается с моим, как его тепло медленно проникает сквозь одежду, растапливая лёд внутри.

Он закончил «собирать» слёзы и на миг отстранился, всего на сантиметр, чтобы посмотреть мне в лицо. Его золотые глаза были влажными, в них плавилось что-то дикое и беззащитное одновременно.

— Это правда, — сказал он снова, и теперь в его голосе была стальная убеждённость, сквозь которую всё ещё пробивалась дрожь. — Я клянусь тебе чем угодно. Это не сон. Не видение. Это я. Я жив. И ты… ты жива. Ты здесь.

Он снова притянул меня, уже не стараясь остановить слёзы, а просто держа, укрывая своим телом, будто от всех зол мира. Его губы нашли мои. Это был не страстный поцелуй. Это было соединение. Молчаливая клятва. Подтверждение. В нём была горечь слёз, отчаяние прошедших веков и такая хрупкая, новая надежда, что сердце защемило ещё больнее.

Когда он наконец оторвался, я смогла выдохнуть. Дрожь понемногу стала отступать, сменяясь всепоглощающим изнеможением и странным, глубинным чувством… дома. Даже здесь, в его покоях в самом сердце Ада, даже с пустотой вместо связи внутри — в его объятиях было то единственное место во всех мирах, где я когда-то чувствовала себя в безопасности. По-настоящему.

Я медленно, неуверенно, подняла руку и коснулась его щеки. Кожи, тёплой, живой. Он замер, прикрыв глаза, и прижался к моей ладони.

— Как? — прошептала я наконец, голос был хриплым от слёз. — Как мы… оба?..

— Потом, — он перехватил мою руку, прижал её к своим губам. — Всё расскажу. Всё. Но сейчас… просто дай мне знать, что это не мираж. Что ты не исчезнешь, когда я проснусь.

Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде была та же паника, что клокотала во мне. Мы оба были сломлены этой ложью. Оба оказались в новой реальности, слишком хрупкой, чтобы в неё поверить.

— Я… не исчезну, — выдавила я, и это была первая за 180 лет правдивая клятва самой себе. Не «убегу», не «спрячусь». А «останусь». Хотя бы для того, чтобы узнать правду. Хотя бы пока он держит меня так, будто я его единственный якорь в этом безумном мире.

Его губы были на моих снова, но на этот раз не просто как печать или молчаливая клятва. Была в них робость, неуверенность, будто он боялся напугать, причинить боль, разрушить эту хрупкую грань новой реальности. Он касался меня осторожно, почти несмело, даря поцелуи, как подношения — на уголки губ, на верхнюю губу, снова и снова возвращаясь, будто проверяя, не растворилась ли я.

А внутри меня что-то надрывалось. Стена, плотина, которую я строила веками изо льда,