Каратель. В постели с врагом - Виктория Кузьмина

мурашки. Притянул меня ближе, и его губы коснулись моего уха. Я замерла пораженная этим контрастом теплого дыхания и ледяных слов, что посылали по телу ледяные мурашки страха.

– Дорогая моя, это уже третье платье, на которое ты говоришь «красиво». Тебе хоть что-тонравится? Помни, ты должна сиять. Каксамая счастливаяневеста или…

Я замерла понимая, что этот мужчина имеет в виду. У него был на меня рычаг давления и он пользовался им даже когда я впервый день отказалась завтракать с ним.

Снова посмотрела на это тщеславное нагромождение ткани и камней. Внутри ничего не дрогнуло. Не было ни восторга, ни отвращения. Только тяжесть его угрозы.

– Оно мне нравится, – повторила ровно.

– Тогда примерь.

Я заторможено кивнула. Вежливая, улыбчивая девушка-консультант провела меня за тяжелую бархатную портьеру в примерочную. Помогла снять моё простое шерстяное платье. Виктор, как оказалось перевез мои вещи из дома отца.

Это и правда был скорее расшитый тысячами кристаллов купальник, к которому крепились слои струящегося, мерцающего тюля. Ткань была невесомой, но её тяжесть давила на меня. Он еще и просвечивал все, что купальник не прикрывал. Раньше, я бы такое ни за что не надела но сейчас было так все равно, что хоть в одном купальнике готова идти.

У него фетиш на всё блестящее похоже. Как ворон. Или ребёнок, который пытается криком и блестяшками доказать, что он самый важный.

С тех пор, как он увез меня из квартиры Тимофея, прошло четыре дня. Четыре дня в золотой клетке его особняка на окраине города, за высоким забором с колючей проволокой и камерами на каждом углу. Отца я так и не увидела. Виктор сказал, что освободил его от беспокойства обо мне. Теперь я была исключительно его заботой, что значило конечно - его собственностью.

Я побоялась брать с собой мамины документы о наследстве её дневник и паспорт. Но что-то внутри, какой-то глупый, цепкий инстинкт, заставил взять конверт с доказательствами против отца.

Его я спрятала здесь, в своей новой гардеробной, за подкладкой сумки. А вот паспорт на имя Александры Светловой и толстую папку с наследством оставила там, у Тимофея, в его спальне, под матрасом.

Взяла ключи от его квартиры. Глупая, слабая надежда, что он не сменит замки. Что если… если чудо случится, и мне удастся сбежать отсюда, у меня будет хоть какой-то шанс сбежать из города подальше.

Девушка затянула шнуровку корсета так, что дыхание на миг перехватило. Я сделала шаг вперед, и она распахнула портьеру.

Я вышла на подиум, который был всего лишь небольшим возвышением в центре бутика. Виктор сидел в кресле напротив, развалившись, как хозяин жизни на частном показе.

Его глаза медленно, с наслаждением скользнули по мне. От щиколоток до лица. Во взгляде не было желания. Было удовлетворение коллекционера, оценивающего удачно подобранный экспонат.

– Ты прекрасна, – произнес он, и в его голосе звучала откровенная гордость.Словно он сам меня из глины создал как скульптор.

Я встретила его взгляд в огромном зеркале перед собой. В отражении стояла не я. Стройная, бледная девушка в ослепительном, нелепом облачении.

Кукла.

В голове сразу всплыло это слово, но только сказанное хриплым голосом Тима когда он пришел ко мне долг возвращать.

– Я знаю.

Его брови медленно поползли вверх. Он явно не ожидал такого ответа. Не ожидал даже тени самоуважения.

Я вся в маму пошла внешностью. А она была красавицей. Во мне конечно не было ее лёгкости, её невесомой грации. Во мне была только тяжесть. Но черты… черты были её. И сейчас, в этом блестящем абсурде, это было моим единственным, крошечным оружием. Знанием, что я не безликая вещь. У меня есть лицо. Её лицо.

Виктор помолчал несколько секунд, изучая меня. Потом уголки его губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку.

– Мы берём его, – решил он, обращаясь к консультантке.

Мы вышли из бутика, и он повёл меня к машине, его рука на моей спине была твёрдой и направляющей. В салоне он завёл мотор и, пока мы выезжали в поток, тихонько начал напевать какую-то мелодию. Выглядел до отвращения счастливым.

– Что ты сказал моему отцу о моем местонахождении? – спросила я, глядя в окно на проплывающие огни.

– Что ты теперь живешь со мной.

– И он не требовал, чтобы ты привёз меня к нему?

Виктор коротко рассмеялся. Сухо.

– Нет, милая. Не требовал. Ты теперь не его забота. Ты моя. Полностью.

Он свернул с центральной улицы и через несколько минут остановился у очень дорогого салона красоты.

– Зачем мы здесь? – спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Он выключил двигатель, повернулся ко мне и мягко провёл пальцем по моей щеке.

– Дорогая, сегодня вечером мы даём первое интервью о нашей помолвке. Небольшое, но очень важное. В прямом эфире на местном канале. Ты будешь самой красивой и счастливой невестой, какую только видел этот город.

Мир накренился. В ушах зашумело. Огласка. Он хочет придать нашему браку статус неоспоримого, публичного факта. Чтобы даже мысли о побеге стали не просто опасными, а невозможными. Чтобы любое мое исчезновение стало скандалом.

Он достал из бардачка аккуратную папку и протянул мне.

– Вопросы и твои ответы. Выучи. – Его голос был спокойным. Затем его рука сменила нежность на железную хватку. Он резко взял меня за подбородок, заставив встретить его взгляд. Его глаза горели огнём. – И слушай меня внимательно, моя маленькая искорка. Если ты хочешь, чтобы твой любимый медведь продолжал дышать… сегодня вечером ты сыграешь так, как не играла никогда. Ты будешь идеальна. Поняла меня?

Он произнес это тихо, почти ласково. И от этой ласковости по спине побежал ледяной пот. Страх за Тимофея единственная цепь, которая удержит меня на месте. Единственный крюк, на котором я буду висеть, улыбаясь и кивая.

Я медленно кивнула, чувствуя, как подступает тошнота. Его пальцы разжались.

– Умница. Пойдём. Тебе нужно преобразиться.

Он вышел из машины, обошёл её и открыл мне дверь, как настоящий джентльмен. Его рука снова легла на мою спину, ведя меня к дверям салона, за которыми меня ждали часы грима, укладки и превращения в счастливую невесту.

А я думала только об одном: о листке бумаги, который я оставила в пустой квартире. О тех жестоких, лживых словах, которые должны были оттолкнуть его навсегда. И теперь, глотая ком в горле, я молилась, чтобы они сработали. Чтобы он вычеркнул меня. Чтобы он был