Мой персональный Люцифер - Энже Граф

звук голоса. Донельзя знакомого голоса. Обладателя одного из тех, кого я никогда не хотела бы больше ни видеть, не слышать ‒ а это вся шайка Радова. Та самая, с которой он тогда был у эскалатора ‒ и та самая, с которой он зависал на своих знаменитых вечеринках. Как так вышло? Почему они тоже здесь в одно время с нами? Неужели ‒ я бросаю быстрый взгляд на психа ‒ это все подстроено?

‒ Дем! ‒ тот, кого зовут Кротом, радостно скалится. ‒ Ты пришел на мою денюху, братан!

‒ Ты идиот, ‒ говорит Грецик, появляясь рядом, ‒ сдалась ему твоя денюха нахрен! Не видишь, он тут с девчонкой!

‒ О, точняк, ‒ радуется Крот. И переводит на меня взгляд. ‒ Привет!

Я не собираюсь вступать с ними в контакт. Поэтому я просто меряю его холодным взглядом. И тут псих говорит:

‒ Поздоровались? Теперь свалили.

С виду дружелюбный, но… даже от голоса мурашки бегут. Грецик тоже понимает, что им тут не рады. На его лице целая смесь эмоций. Он поочередно смотрит то на психа, то на Крота, будто бы разрываясь между каким-то внутренним конфликтом, потом принимает какое-то решение и все же тянет приятеля прочь:

‒ Пошли, нас там девчонки ждут.

‒ Погоди, ‒ не глядя, отмахивается Крот. Этот все еще продолжает смотреть на мое лицо. ‒ Мы с тобой где-то раньше виделись?

Кхм. Ожидаемо. Мы виделись уже несколько раз, но для таких людей, как Крот, обслуживающий персонал ‒ пустое место.

‒ Нам пора, ‒ Грецик тоже смотрит на мое лицо, но вскользь. Он все больше косит взглядом на психа. Тот продолжает улыбаться, но улыбка застывшая, а лицо ‒ каменное. Теперь я понимаю, что ему встреча с приятелями тоже не сдалась.

И это отчего-то успокаивает.

‒ Да отвали ты, ‒ а вот Крот явно не догоняет, ‒ я помню твое лицо. Мы точно виделись. Только… Охренеть! Это ведь ты! Ты ‒ та девка из «Семейного»!

С грохотом отодвигается стул ‒ раньше, чем я успеваю хоть что-то сообразить ‒ и псих…

Хватает Крота за отворот рубашки, унизительно притягивая его так, будто тот не живой человек, а какая-то игрушка.

‒ Советую, ‒ тихо говорит псих голосом, от которого по моей спине пробегает дрожь, ‒ следить за своим языком.

Я озираюсь: мы привлекли внимание. Все эти шишки сейчас отрываются от своих изысканных деликатесов и с удовольствием смотрят на нас, предвкушая представление. Но психу плевать: он не сводит своих сумасшедших глаз с Крота, а тот лишь ошашело хлопает ресницами, не соображая, за что впал в немилость.

‒ А ч-что, ‒ блеет он, ‒ что такого я сказал?

‒ Она тебе, ‒ говорит псих, и его голос ввинчивается прямо в мозг, ‒ не девка. Она ‒ моя девушка. И будущая жена.

Что?!

‒ Ты что несешь?! ‒ шиплю я.

‒ Извинись, ‒ требует псих.

‒ Прости! ‒ быстро вякает Крот.

Не потому, что сожалеет ‒ а потому, что воротник рубашки впился ему сзади в шею ‒ так жестко сжал ее псих.

‒Детский сад какой-то! ‒ возмущаюсь я, вставая.

Мой стул тоже отодвигается с грохотом, но мне плевать на внимание.

‒ С меня довольно, ‒ рычу я, ‒ не желаю больше участвовать в этом фарсе!

Одно дело ‒ когда он достает меня наедине. Другое ‒ когда вот так вот напоказ объявляет о том, что я ‒ его девушка!

И будущая, мать его, жена!

‒ Я, ‒ говорю со злостью, ‒ лучше сдохну, чем стану твоей девушкой или женой!

‒ Устроить? ‒ рычит псих уже на меня.

‒ Попробуй! ‒ с вызовом говорю я. ‒ И отпусти ты его, наконец!

Забытый Крот все также полузадушенной куклой продолжает висеть в руках психа. Радов переводит на него взгляд ‒ как будто только сейчас про него вспоминает, ‒ затем отталкивает. Тот издает хрип и едва не валится, но на помощь ему уже поспевает Грецик.

Прекрасный у парня день рождения, что уж говорить.

‒ Ты, ‒ говорю я психу, ‒ просто отвратителен.

Не дожидаясь ответа, я ухожу. С меня довольно. Я больше не собираюсь участвовать в этом фарсе. Завтра, может, псих и вытворит что-то, чтобы меня наказать, но сейчас я просто физически не смогу находиться рядом с ним.

Никто меня не останавливает. Псих тоже не несется следом ‒ и я испытываю облегчение. Я беспрепятственно спускаюсь вниз на лифте, доезжаю до первого этажа и покидаю здание. На улице свежо, дует легкий ветер. Решаю пройтись пешком ‒ мне нужно сбросить злость, что охватила меня из-за этого чокнутого.

Но разве в моей жизни что-то было просто?

Раздается вибрация ‒ это пришло сообщение. Сначала я его игнорирую. Мне кажется, это он. Но после того, как мои сообщения остаются без ответа, раздается уже полноценный вызов. Я, едва-едва успокоившаяся, снова раздражаюсь до зубовного скрежета. Выхватываю из сумочки телефон, не глядя, принимаю вызов и рявкаю в трубку:

‒ Что тебе еще от меня нужно?!

‒ Что мне еще от тебя нужно?! ‒ ахает мой собеседник, и только при звуке этого голоса я понимаю, какую совершила ошибку. ‒ Ты как с матерью разговариваешь, дрянь?!

Проклятье! Это мама! С тех пор, как я отказалась высылать ей деньги, она изводила меня сообщениями и звонками, которые я предпочла игнорировать, не желая с ней снова ссориться ‒ но сейчас из-за своего взвинченного состояния я не обратила внимания на абонента ‒ и все же приняла вызов.

И вот к чему это пришло.

‒ Извини, мама, ‒ говорю я, пытаясь восстановить самообладание, ‒ я решила, что это кое-кто другой.

‒ Да плевать! Почему не отвечаешь на мои звонки?!

Потому что единственное, почему ты мне звонишь, это потребовать денег.

‒ Потому что у меня много работы.

‒ А то у меня ее нет!

А ведь нет.

‒ Ты в тот раз, кажется, не поняла. Переведи на мой счет еще семьдесят тысяч.

И живи на оставшиеся двенадцать как хочешь. Я стискиваю челюсти ‒ и повторяю:

‒ Нет, мама. Хватит. Я больше не буду присылать тебе деньги.

57. Демьян

Мое первое желание ‒ пойти за ней. Догнать, остановить и… И что?

Только вот это «что» ‒ незнание того, что будет дальше после того, как я ее остановлю ‒ и держит меня на месте. Я взвинчен. Этот