Мой персональный Люцифер - Энже Граф

Я проталкиваюсь ближе, и не верю своим глазам: в центре импровизированного театра двое. Это Лера и какая-то женщина, которая, судя по всему, является…

Ее матерью.

Не верю своим ушам. Моя мать была алкашкой, но я знаю, что она хоть немного, но любила меня. В редкие трезвые минуты она могла погладить меня по голове или приготовить мне яичницу, поэтому, каким бы овощем она не была в пьяном состоянии, я всегда возвращался к ней домой.

Но то, что я вижу сейчас…

Эта дрянь унижает Леру! Унижает прилюдно, с наслаждением, с чувством и удовольствием. На ее мерзком лице видно, что она наслаждается вниманием и каждой секундой своего представления. Человек-актер. Эта тварь недостойна называться матерью! Теперь понятно, почему Лера выросла такой закрытой и холодной ‒ попробуй стать другой, когда твоя собственная мать ‒ твой же худший враг!

Но почему Лера не дает отпор? Перевожу на нее взгляд: и мое сердце стынет.

Лера выглядит потерянной. Она стоит бледная, растерянная, застывшая ‒ и выглядит так, будто вот-вот упадет в обморок. И я сам не замечаю, как выхожу вперед:

‒ ДОВОЛЬНО.

Я сминаю тех, кто в первом ряду ‒ раздаются недовольные возгласы ‒ и выхожу на е*аную, б*ядь, сцену одного актера.

‒ Ты что творишь, старая карга?

Женщина хлопает глазами. Лера никак не реагирует. Я заслоняю ее своей спиной, не позволяя этой дряни коснуться ее даже взглядом.

‒ А т-ты… ты кто еще такой?!

«Муж!» ‒ хочу рявкнуть я, но усилием воли сдерживаю себя последнюю секунду: я не должен торопить события, Лера и без того на меня из-за этого злится.

‒ А ты? ‒ задаю встречный вопрос крикливой тетке.

‒ Я ее мать! ‒ гордо заявляет та.

С таким видом, будто этот факт оправдывает ее поведение.

‒ Нет, ‒ я щерюсь, и тетка проседает при виде моего оскала, ‒ никакая мать себя так не ведет. Ты ‒ больная сука, которая пришла сюда, чтобы загрызть свое потомство. Не знаю, что за хрень ты сейчас тут нагородила, но уверен, что в ней нет ни грамма правды. И будь готова ‒ я заставлю тебя за это заплатить: за каждое гребаное слово, которыми ты сейчас облила собственную дочь, как помоями, на глазах остальных.

Она лупит на меня свои глаза, ошарашенная, что у ее безропотной дочери вдруг появился заступник. Если честно, я хочу ее ударить. Знакомая ярость, мой извечный спутник и надежный друг, уже покалывает кончики мои пальцев и застилает глаза такой знакомой кровавой пеленой ‒ впервые рожденная не для меня, а для кого-то другого. Но за моей спиной стоит Лера, и эта дрянь, что сейчас лупит мои глаза, какая-никакая, но ее мать, и я не имею права давать ход своей злости.

Поэтому я наклоняюсь к тетке, рычу ей в лицо «Жди», беру безвольную руку Леры ‒ и веду ее прочь. Лера покорно позволяет мне себя вести, послушная, как гребаная кукла. Толпа расступается. Пройдя ее, я, не церемонясь, просто подхватываю Леру и дальше несу ее на руках. Она даже не сопротивляется, и я чувствую, как жажда крови требует меня вернуться и взять реванш перед теткой за то, что довела дочь до такого состояния.

Но я сдерживаю себя.

Мой путь лежит к «привату». Наконец-то эта чертова комната пригодилась для чего-то другого. Я сажусь в кресло и, испытывая странные, никогда не ведомые ранее чувства, опускаю Леру на свои колени и крепко прижимаю к себе, согревая и успокаивая. В моих объятиях нет ни капли сексуального контекста, и я чувствую, как вскоре она начинает дрожать ‒ ее, наконец, отпускает нервное напряжение. Я просто прижимаю ее крепче и молчу.

Спустя десять минут, когда дрожь проходит, она просто обессиленно говорит:

‒ Даже не будешь ни о чем спрашивать?

Ее голос звучит глухо. Но она сидит, привалившись боком и головой к моей груди, и я чувствую, что готов сидеть вечность вот так, с ней на коленях.

‒ О чем? ‒ мурлычу я.

‒ О всяком. Почему я такая тварь. Как я сделала сестру инвалидом. Почему отказываюсь платить за ее лечение.

‒ Потому что мне плевать.

‒ Что? ‒ она хмурится, отрывает голову от моей груди, смотрит на меня удивленно.

Я мягко надавливаю на ее голову, заставляя ее снова опереться об мою грудь:

‒ Мне похрен. Пусть ты хоть войну развяжешь, или с ума сойдешь, или объявишь себя императором вселенной, или еще какую хрень сделаешь ‒ мне плевать. Ты мне любая нравишься. Нет, не так. Я тебя любой люблю. И за любую тебя перегрызу другим горло.

Она снова поднимает голову и ошарашенно смотрит в мое лицо:

‒ Ты чокнутый, ты ведь знаешь это?

‒ Да, ты уже говорила.

Она задумчиво прикусывает губу ‒ и медленно произносит:

‒ Но моя младшая сестра и в самом деле стала инвалидом из-за меня.

‒ А ты этого хотела?

‒ Боже мой, конечно нет!

‒ Тебя это радует?

‒ О чем ты вообще говоришь?!

‒ Тогда нахрена ты себя винишь? Скажу еще раз, мне без разницы. Даже если ты этого хотела и даже если ловишь от этого кайф сейчас, я все равно буду тебя любить. Если тебе хочется, мы можем вернуться назад и сделать инвалидом эту суку, которая называла себя твоей матерью.

‒ Ты реально псих…

‒ Пусть псих. Но твой.

Она качает головой. Сидит некоторое время задумчиво, ‒ наблюдаю за ее лицом, ‒ а затем…

Снова ложится головой на мою грудь. Внутри меня горячей волной разливается торжество.

‒ Ты ужасно бесишь, ты знаешь? Я всю эту неделю из-за тебя как на иголках была. Мне хотелось взять этот букет и засунуть его тебе в задницу. Или исхлестать тебя им до смерти.

‒ Моя девочка, ‒ смеюсь я.

Она издает тихий фырк, ‒ прямо как кошка, ‒ и замолкает. Я закрываю глаза и зарываюсь лицом в ее волосы.

Неужели того барьера между нами больше нет?..

60. Лера

Дико.

Моя мать прилюдно меня унизила. Выставила меня последней стервой и чуть ли не монстром, покалечившим родную сестру. Демьян меня спас. Сделал то, что за двенадцать лет не смогла я ‒ дал матери отпор и поставил ее на место. А еще пригрозил. Увел подальше от этого цирка