Ядовитая принцесса и Лорд Беспорядка - Брайони Харк

Что моя королева.

Моя любовь.

Счастлива.

Она нежно касается губами моих губ.

— Больше всего на свете я люблю смотреть, как наслаждение стирает с твоего лица всякое напряжение, — шепчу я ей прямо в губы, вновь вовлекая её в поцелуй.

Остальное я не произношу вслух. Это стало моей тёмной тайной. Той, что я ношу глубоко в груди.

Мне уже неважно, чьими руками достигается её удовольствие — моими или его.

Меня мучает лишь то, что меня может не быть рядом, чтобы помочь ей дойти до самой вершины этого наслаждения.

— Прикоснись ко мне, — шепчет она.

И, разумеется, я не способен отказать ей. Она медленно убивает короля. А может быть, нас обоих тревожит вовсе не это. А то, что мы чувствуем слишком мало вины.

Словно вырванный зуб — снова и снова касаешься языком пустой лунки, и больше всего пугает именно её пустота. Да и я… Разве не за тем же самым сюда пришёл? Даже с куда более жестоким намерением.

Я собирался вонзить ржавый клинок прямо в сердце Алдрика на глазах у всего двора. Я вовсе не невиновен. Я убийца, который просто ещё не успел совершить убийство.

К слову… Мой кинжал исчез с пола спальни. Алдрик снова забрал его себе.

Мой маленький ржавый инструмент теперь ждёт того момента, когда король сам решит пустить его в ход.

Так кто я такой, чтобы бегать от неё?

Кто я такой, чтобы смотреть на ту тьму, что живёт в ней? На дочь ядов, воспитанную при Терновом дворе, отправленную в дом жестокого короля, чтобы уничтожить его. Кто я такой, чтоб осуждать её?

Она из другого мира. Сама по себе богиня. И кто я такой, чтобы ставить под сомнение желания богини?

Если честно… Я всегда мечтал увидеть смерть короля. Но теперь я вижу и другое. Я вижу, какое удовлетворение ей приносит то, что мы оба служим ей.

И если для того, чтобы насытить её жажду, требуется моя покорность… Моя полная капитуляция… То боюсь, выбора у меня уже нет. И, к своему стыду, я никогда ещё не испытывал такого желания. Такого мучительного возбуждения. Как в тот миг, когда Алдрик приказал мне трахнуть её… А сам в это время брал её с тем же жадным, сбившимся дыханием, доводя её тело до самого края наслаждения.

Поддаваясь похотливым желаниям короля, мы оба всё глубже проваливаемся в логово похоти. Все трое. Связанные между собой общей жаждой плоти.

Одной только мысли об этом хватает, чтобы мой член болезненно налился тяжестью и упёрся в неё. Мои прикосновения становятся грубее. Я прижимаю её к полу, наваливаясь сверху всем своим весом.

— О богиня… да… пожалуйста… — стонет она прямо во время поцелуя.

Я углубляю его, торопливо расстёгивая брюки и начиная двигаться в ней всё быстрее.

Я влюбился не в нежную женщину.

Я влюбился в клинок.

— Это ты богиня, Сера, — шепчу я ей в губы. — Моя богиня ядов… и сокрушительного разрушения.

Она поднимает лицо ко мне. Её тёмные глаза ищут мои. Такие беззащитные, какими она позволяет им быть только здесь. Только рядом со мной.

— И кем тогда делает это тебя? — тихо спрашивает она.

Я вхожу глубже, вырывая у неё самый сладкий звук.

— Разрушенным, — честно отвечаю я. — Совершенно. Безвозвратно разрушенным.

К тому времени, когда мы наконец обессиленно затихаем, солнце уже начинает садиться. Свеча почти догорела. Я знаю, что совсем скоро ей придётся выскользнуть из моих объятий. Но всё равно продолжаю крепко её держать.

После нашей безрассудной любви её тело тёплое, расслабленное, доверчиво лежит рядом с моим. При свете свечи она медленно проводит пальцами по моему лицу. Её кончики пальцев находят шрам. Она не скользит мимо него, как это делают все остальные. Она осторожно ведёт по нему, словно читает строчку в одной из своих книг.

— Ты всё ещё должен мне ответ на один вопрос, Реник Эшборн.

— Неужели?

Она устраивает подбородок у меня на груди.

В её тёмных глазах пляшет лукавое удовольствие.

— Я слишком долго ждала, чтобы взыскать этот долг.

— Полагаю, женщины Тернового двора долгов не прощают.

Я тяжело вздыхаю, изображая величайшую скорбь.

— Ну что ж… спрашивай.

Её палец касается начала шрама. Там, где он рассекает мою бровь.

— Откуда он?

Несколько мгновений я молча смотрю в потолок. На тени, которые свеча отбрасывает на книжные полки. И вдруг понимаю, что совсем не боюсь рассказать ей правду.

— Мне было девятнадцать, — начинаю я. — Стояла суровая зима. Сразу после третьего налогового сбора. Телеги с зерном под охраной отправили во дворец, а Харроуглейд остался ни с чем. Камми было восемь, и она перестала жаловаться на голод. Это пугало сильнее всего.

Её ладонь замирает у меня на груди.

Я накрываю её своей.

— В двух деревнях отсюда жил торговец зерном. В безлунную ночь я перелез через его стену с мешком за плечами, абсолютно уверенный, что и в этот раз останусь вором, которого никто не поймает.

— Но тебя поймали, — тихо говорит она.

Я касаюсь пальцем шрама.

— Похоже, его страж оказался куда незаметнее меня. Он полоснул меня клинком от брови до самой щеки ещё до того, как я вообще услышал его шаги.

Я чувствую, как она вздрагивает. И мягко поглаживаю её по руке.

— Но хлеб я всё равно унёс. Перелез обратно через стену с двумя буханками под курткой. И, окажись я снова в той ночи, сделал бы всё точно так же.

Я улыбаюсь ей сверху вниз.

— Хлеб, кстати, был просто великолепный.

Она тепло улыбается мне. Я любуюсь этой улыбкой. Долгое время она молчит. Потом медленно приподнимается надо мной и прижимается губами к шраму. Потом целует закрытое веко. Тот самый светлый глаз. Так осторожно… И затем доходит до конца шрама на моей щеке.

— Один тёмный… другой светлый, — шепчет она, касаясь губами моей кожи. — В тот самый день, в тронном зале, мне показалось, будто тебя отметил какой-то бог.

Уголки её губ едва заметно изгибаются.

— Похоже, я оказалась права. Тебя отметили за то, что ты кормил того, кого любил.

Она произносит это как благословение.

Она даже не подозревает, что так же легко, как прочитала моё прошлое по этому шраму, сейчас прочла и моё будущее.

Я крепче прижимаю её к себе, чтобы она не увидела моих глаз. Пусть думает, что дрожь, пробежавшая по моему телу, вызвана холодом.

Проводя ладонью вдоль её