Этот клинок наш - Шалини Абейсекара

— Как ты блядь спишь, зная, что ломаешь нам жизни?

— У меня дети, ты богатый ублюдок!

— Каков на вкус член Гильдии?

Брови Кадры чуть приподнялись:

— Бывший Дреневан бу Кадер.

Это вызвало еще более громкую бурю неразборчивых криков и обвинений — начиная с размеров его достоинства и заканчивая состоянием его рассудка, посмевшего заявить права на столь экстравагантные титулы, — пока чей-то хриплый голос не перекрыл остальных:

— Подойди сюда. Давай посмотрим правде в глаза.

Он подошел к говорящему — седовласому мужчине, сидевшему на полу своей камеры. Тот пристально вглядывался в него, уголки его рта не дрогнули ни разу.

— Я вижу в нем Кланлорда, — произнес он спустя мгновение. — Сходство сильнее, чем у наследника. Ты младший сын, верно?

Кадра молча склонил голову в знак подтверждения.

— Думали, ты умер много лет назад после того пожара, — сказал другой мужчина. — Люди перестали тебя видеть и решили худшее.

В каком-то смысле так оно и было.

— Я ушел на юг.

Это вызвало хор раздраженных плевков на пол, прежде чем пожилой мужчина заговорил снова:

— Ты — убийца. Тот самый, которого Кланлорд использовал, чтобы кромсать людей, когда ему самому не хотелось марать руки.

— Да.

Тишина повисла холодна и красноречива. Сардоническая усмешка искривила его губы под тяжелым весом их безмолвных взглядов.

«Тогда ты единственный из нас, кто заслуживает сидеть здесь», — наконец произнес седовласый мужчина. Несколько озлобленных голосов поддержали его отборной бранью. Сарай поступила бы так же.

Он безрассудно улыбнулся:

— Я здесь, чтобы освободить вас.

Женщина прищурилась:

— С чего бы это? Хочешь, чтобы мы были тебе должны?

— Моя Петитор хочет вашей свободы. Я склонен согласиться. — Он повернулся к Флорусу. — У вас есть экземпляр «Корпуса»?

— Все тома. — Нервозность, казалось, улетучилась, и Претор выглядел заинтригованным. — Какими законами вы собираетесь воспользоваться?

— Большинством из них. — Сопоставив сроки, которые погибшие могли бы получить за свое квазикриминальное поведение, со временем, которое их убийцы уже отбыли, он сократит их приговоры до нескольких лет домашнего ареста. — Принесите тома о вынесении приговоров к их суду. — Кадра кивнул в сторону заключенных.

В глазах Флоруса прояснилось:

— Вы заткнете ими рот любому, кто будет возражать.

— А вы оставит мое прошлое при себе. — Он впился взглядом в заключенных и удерживал его до тех пор, пока большинство из них не отшатнулось. — Той жизни больше нет.

— Она найдет тебя, когда придет время, — странным тоном произнес один из мужчин, и его радужки расширились, полностью поглотив белки. — Тебе тоже следовало быть готовым.

Десять чертовых адищ. Кадра окинул взглядом череду жутких улыбок от уха до уха и почерневших склер, медленно проступавших на лицах арестантов. Неудивительно, что Сарай не хотела здесь находиться. Позади него хор истовых молитв Эльсар подсказывал, что вигилы Флоруса — тоже.

Лишь Претор казался впечатленным:

— Божественное откровение. — Он с благоговением сделал отметку в тюремной амбарной книге.

Раскатистый смех прорезал бушующие мысли Кадры — он подозрительно напоминал смех Гнева. Боги, решил он, были сущим наказанием.

— Завяжите им глаза и заткните рты, когда поведете к горожанам, — приказал он в ответ на возмущенный вопль Флоруса. — Не все хорошо переносят откровения. Вашей жрицы-еретички должно быть достаточно в качестве доказательства.

Второй смех прозвучал у него в голове, когда он выходил из тюрьмы на городскую площадь. Лишь намного позже, в разгар рассмотрения дюжины из одиннадцати дел перед лицом разъяренной толпы, он понял, что тот смех был женским. И отчетливо горьким.

Много часов спустя он сбросил мантию и тунику и скользнул в постель рядом со спящей Сарай. Она бессознательно прижалась к нему — привычка, выработанная за месяцы в его объятиях. Он гадал, скоро ли ему придется жить лишь этими воспоминаниями, когда она узнает правду.

Её брови во сне сошлись на переносице, страдание исказило черты. Не желая будить ее, он разгладил эти тревожные складки и покрыл ее щеки чередой поцелуев, пока черты лица не расслабились. Внезапный прилив нежности перехватил дыхание. Боги могли предложить ему любое место в своих Светлых Чертогах, но это было единственным троном, к которому он стремился.

— Кадра, — пробормотала она полусонным голосом. — Мне все снится чужие сны. Эти бедные мальчики.

Ее последний подобный сон был жутко похож на его собственное прошлое. Он задумался, способны ли Петиторы бессознательно вытягивать чужие воспоминания.

Он прижал ее к груди:

— Они выживут.

Его слова, казалось, окончательно вывели ее из полусна:

— Но разве не в этом проблема? Сколько людей просто выживают, не живя? — Она легонько ткнула его в грудь. — Ты ведь тоже.

— Я слишком многим тебе за это обязан.

Он поцеловал её долгим, томным поцелуем, касаясь губами нежной кожи на её шее и чувствуя, как её пальцы ног сжимаются у его стоп.

— Разве это, — он нежно ткнулся носом в её нос, — не жизнь?

Золотые глаза блеснули.

— Возможно, — улыбнулась она губами о его губы. — Но и это тоже.

Он неохотно позволил ей вытащить себя из постели на балкон. Обняв её сзади, он завернул их обнаженные тела в простыни.

— Смотри! — она приподняла подбородок.

Тысячи звёзд пролились по чернильной ленте ночного неба. Ещё более масштабные массы исчерченных розовым газом облаков образовывали продолговатые скопления позади них, вокруг них, между ними. Туманности с тысячей прожилок в оттенках рассвета — каждая была больше мира, на котором они стояли.

Что-то сжалось у него в груди. Он не видел этого уже много лет. Тысячи масляных ламп Эдессы заглушали это зрелище.

— Вот это созвездие, — она указала на наклоненный набок продолговатый круг звезд на востоке, — мы на севере называем «Рогаткой». Видишь ту яркую звезду чуть за её пределами? Это…

— Галька.

— Галька, — закончила Сарай. — А как их называют на юге?

Он закрутил на пальце прядь её распущенной пряди и провел рукой по всей её длине.

— Корона и её Жемчужина.

Он спрятал улыбку в её висках, когда она нахмурилась.

— Ну конечно, они бы назвали это так. Полагаю, было слишком наивно надеяться, что они назовут ее Суммой и Монетой или…

— Петлей и Головой? — любезно подсказал он и тут же получил локтем в ребра.

Он едва успел оправиться от боли, как она встала на цыпочки, и её дыхание коснулось его уха:

— Я хочу, чтобы мы жили так же, — прошептала она.

Удар опустошения пронзил его, лишив дар речи. Ее пальцы переплелись с его пальцами, которые он раскинул у нее на талии, и всё, что он мог делать, — это бороться с жжением в горле.

— Я заставлю этот мир подарить нам