Спаси меня, командор! - Саша Смит

– Ох, – выдохнула я, чувствуя, как тепло разливается по каждой мышце, по каждой косточке которая ныла.

Марта оставила меня одну. Я сидела, закрыв глаза, и думала. О скором будущем. О Корине, который приведёт своих тёмных к воротам. О людях, которые готовятся умирать за свои дома. О том, хватит ли у меня сил.

А потом я подумала о нём.

Вульф был в соседней комнате. Я слышала его шаги тяжёлые, размеренные. Он не отдыхал. Он проверял оружие, наверное. Или просто ходил из угла в угол, как всегда, когда думал.

Когда вышла из купальни, закутанная в мягкий халат, который Марта оставила на стуле, я прошла в свою комнату. Мою старую комнату, где я жила когда-то до академии, до плена, до всего этого ада. Всё было на месте. Кровать с пуховыми перинами, шкаф с одеждой, маленькое зеркало в резной раме.

Я легла, натянула одеяло до подбородка.

Но сон не шёл.

В голове крутились обрывки мыслей. Корин. Завтра. Вульф. Моя магия, которая вернулась. Армия тёмных, которая больше нашей. Ополченцы, которые никогда не держали меча. Беженцы, бредущие по дорогам. Девочка с пустыми глазами, которой я отдала последний хлеб.

Я перевернулась на бок. Потом на другой. Потом села.

– Чёрт, – прошептала я в темноту.

Надо было поговорить с ним. Не о войне. О чём-то другом. О том, что я чувствовала. О том, что боялась. О том, что если завтра мы умрём – я хотела, чтобы он знал всё. Всё, что не успела сказать.

Я встала, накинула халат и вышла в коридор.

И замерла.

Он стоял перед моей дверью.

В одной рубашке, расстёгнутой на груди – там, где остался след от тёмной магии, тёмное пятно, которое ещё не сошло. Волосы влажные – видимо, тоже мылся. Босиком. И смотрел на меня.

– Адриан? – прошептала я. – Ты… ты хотел войти?

– Хотел, – ответил он. Голос был низким, чуть хриплым. – Убедиться, что ты спишь.

– Я не сплю.

– Вижу.

Он не двигался. Я не двигалась. Мы стояли в коридоре, тускло освещённом свечой, и смотрели друг на друга. Я видела его глаза – синие, тёмные в полумраке, с огнём, который разгорался всё ярче. Я видела его руки – тяжёлые, мозолистые, висящие вдоль тела, сжатые в кулаки, будто он сдерживался из последних сил.

–Амалия, – сказал он. Одно слово. Моё имя.

– Адриан, – ответила я.

И всё.

Как плотина, которая держалась слишком долго и наконец треснула.

Он шагнул ко мне. Я шагнула к нему.

Я не помню, кто протянул руку первым. Не помню, кто начал. Помню только, что его пальцы вцепились в мой халат, а мои – в его рубашку. Что мы врезались плечом в косяк двери, когда он толкнул меня обратно в комнату, и дверь захлопнулась сама собой.

Потом его губы нашли мои.

Это было не как в саду под двумя лунами. Там было нежно, осторожно, будто мы боялись сломать друг друга. Здесь всё было иначе. Здесь была та самая плотина – страх, боль, отчаяние, надежда, любовь, – которая держалась слишком долго. И теперь она обрушилась, сметая всё на своём пути.

Он целовал меня жадно, требовательно, будто хотел запомнить вкус. Я отвечала – не отставая, не уступая. Мои пальцы расстёгивали пуговицы на его рубашке – одна, вторая, третья. Ткань скользнула с плеч, и я провела ладонями по его груди, по шрамам, по горячей коже, по тёмному пятну от магии, которое ещё не зажило.

Он замер.

– Больно? – спросила я шёпотом.

– Нет, – ответил он хрипло. – Теперь нет.

Он подхватил меня под бёдра, приподнял, и я обхватила его ногами. Он нёс меня к кровати, не отрываясь от моих губ, и я вцепилась в его плечи, чувствуя, как дрожит его тело – не от холода. От желания. От напряжения. От того, что он сдерживал себя, даже сейчас, когда я была готова отдать ему всё.

Кровать прогнулась под нашим весом. Он навис надо мной, опираясь на локти, и смотрел – долго, пристально, будто впервые видел. Я не отводила взгляда. В его глазах, синих, как зимнее небо, горел огонь, который я боялась и хотела одновременно.

– Я люблю тебя, – сказал он. Сказал твёрдо, без тени сомнения.

– Я тоже тебя люблю, – ответила я.

И он поцеловал меня снова – медленнее, глубже, нежнее. Его губы скользили по моей шее, по ключицам, ниже, а пальцы водили по телу, как по самому ценному, что у него было. Я выгнулась, чувствуя, как внутри разгорается жар – не магический, другой. Живой, настоящий, который не имел ничего общего со светом или тьмой.

Он раздевал меня медленно, будто боясь пропустить хотя бы сантиметр. Каждая пуговица, каждая завязка – с каким-то благоговением, от которого у меня перехватывало дыхание. Я отвечала тем же – срывала с него остатки одежды, скользила пальцами по мышцам, по шрамам, по жесткой щетине на щеках.

В комнате было темно, только две луны светили в окно, заливая кровать серебряным светом. Я видела его лицо – сосредоточенное, серьёзное, но в глазах – нежность, которой я раньше не замечала. Он гладил мои волосы, мои плечи, мои руки, целовал каждый шрам, каждую царапину, каждую ссадину, которую я получила за эти дни.

– Ты красивая, – сказал он, и голос дрогнул.

– Ты слепой, – ответила я, и он улыбнулся.

Потом он вошёл в меня – медленно, осторожно, будто спрашивая разрешения на каждом миллиметре. Я выдохнула, вцепившись в его спину, и он замер, глядя в мои глаза.

– Всё хорошо? – спросил он.

– Да, – прошептала я. – Всё хорошо. Не останавливайся.

Он не остановился.

Мы с ним стали единым целым. Не телом, а душой. В каждом его прикосновении была любовь. В каждом моём выдохе, доверие. Мы были не любовниками, которые спешат получить удовольствие. Мы были двумя осколками, которые наконец нашли друг друга.

Где-то в середине, когда я уже не могла дышать, когда мир сузился до его рук, его губ, его шёпота на ухо, я почувствовала, как внутри загорается свет. Не тот, который я выпускала наружу, а другой – тёплый, золотой, живой. Он не рвался наружу – он оставался внутри, наполняя меня изнутри, сплетаясь с его теплом, с его дыханием, с каждым его ударом сердца.

–Амалия, – прошептал