Червонец - Дария Каравацкая

перед глазами, совершенно отказываясь складываться в слова. Всё её существо было напряжено в ожидании. Она прислушивалась к каждому шороху за дверью, к каждому отдалённому гулу во дворе. Тревога, притупившаяся за ночь, снова поднималась по горлу едкой кислотой.

И вот наконец долгожданная суета. Возгласы во дворе, торопливые шаги по гравию, ржание лошадей. Он! Сердце рванулось вперед, опережая разум. Она почти побежала к главному входу, между делом поправляя платье, сметая с лица непокорные пряди.

Дверь распахнулась, и в нее ворвался порыв холодного ветра вместе с мужской фигурой. Мирон влетел в дом не как хозяин в свои владения, а точно как буря. Плащ был накинут на одно плечо, волосы растрёпаны, а на лице застыло хмурое раздражение. Он тяжело дышал, и от него веяло дорожной пылью и лесом.

Ясна замерла на пороге, ее взволнованная улыбка и ласковое предвкушение медленно исчезли с лица.

– Мирон, как… – начала она, но он прошел мимо, резко перебив ее на полуслове:

– Здравствуй. Всё в порядке.

Он не остановился. Не взглянул на нее, лишь удалился вглубь замка, оставив ее стоять в растерянности и нарастающем разочаровании. Холод, ворвавшийся с ним, казалось, выжег в ней все тепло.

Ощущение липкой, гадкой пытки держало ее в напряжении вплоть до самого ужина. Ясна пришла первой и села, вжавшись в стул, глядя на его пустое место в торце стола. Что же будет дальше? Неужто вновь та злоба, отмашки? Нет, это же ее Мирон, близкий и во многом понятный друг. Но все же, когда он нахмуренным вошел, атмосфера в зале сгустилась. Он грузно опустился в кресло, со скрипом пододвинув его к столу, и уставился в тарелку с таким видом, будто еда была ему до тошноты противна.

Ясна наблюдала, как он ворочает вилкой кусок мяса по блюду, словно пытаясь его вымотать подобно дичи. Молчание становилось невыносимым.

– Как… прошла поездка? – наконец произнесла она, метаясь между желанием взглянуть на его беспокойное выражение и спрятать взор от раздраженного нервного человека.

– Нормально, – отрезал он, не поднимая глаз.

– Дороги не размыло? Как тебе город? Наверное, столько всего изменилось за годы, – не сдавалась она, чувствуя, как внутри всё сжимается от его тона.

Он с шумом отбросил вилку на стол. Звон металла о фаянс блюда прозвучал оглушающе гулко. Мирон подскочил со стула и принялся расхаживать по залу.

– Дорога как дорога! – его голос ожидаемо сорвался, низко и напряженно. – Что ты хочешь услышать? Мой рассказ про леса? Или про крутые холмы у ворот? А может, без прелюдий перейти к рассказу о том, как меня освистывали на улице попрошайки? Как дети убегали, только узнав наш экипаж? Выбирай! Чего пожелаешь?

Ясна вскочила с места. Вся ее накопленная за день тоска, страх и обида вырвались наружу.

– Я хочу услышать всё это, Мирон! – голос ее дрогнул от нахлынувших чувств. – Разве ты не понимаешь? Я волновалась за тебя! Неужели так сложно сказать хоть слово по-человечески, а не бросать их так, словно это я всему виной?!

Они стояли друг напротив друга, разделенные длинным столом. Он, разъярённый и израненный внешним миром, и она – задетая до глубины души его закрытостью. Взгляд Мирона, полный мрачной ярости, медленно остывал, сменяясь горьким пониманием.

– По-человечески? И с чего мне начать, а? – Он заговорил тише, но каждая фраза была отточенной иглой, загнанной глубоко в душу. – Что город, которым я управлял через другие руки, пришел в упадок? Что люди, которых я считал хоть какими-то помощниками, все эти годы кощунственно обкрадывали горожан? Не только золотом. Практически все мои указы и решения прошли мимо… – Он сделал горькую паузу и продолжил: – Или начать с рассказа о том, как на базаре в меня тыкали пальцами и шептались: «Смотри, проклятый вернулся»? – Он тяжело усмехнулся, проведя ладонью по лицу. – Я не знаю, как рассказывать про девчонку, которая, увидев меня, запищала подружкам: «Не бойтесь, он человек, но вот его ведьма-людоедка из замка может снова в зверя превратить!»…

Он медленно шел по залу, то и дело напряженно запуская руку в волосы, не в силах устоять на месте ни секунды.

– Бабка одна, – продолжил он, останавливаясь и глядя куда-то в коридоры. – Мастерица такая. Помню ее еще со своей юности… Не хотела продавать мне варежки. Говорила: «Теперь иметь с вами дело – дурная примета». Но, оказывается, не настолько дурная, чтобы продать за тройную цену. – Он резко повернулся к Ясне, и в его глазах читалась не злость, а усталая боль. – Даже не в деньгах дело. Она знала меня, вспомнила. Неужели думает, что я… – Он махнул рукой, не договорив, и порывисто взял сверток с небольшого комода. – Вот. Держи.

На стол перед Ясной с глухим стуком упала пара белоснежных варежек и черный бархатный мешочек, перевязанный шелковой лентой. Она, все еще раздраженная, взяла в руки невероятно мягкие, пушистые, из тончайшей шерсти вязаные варежки. По краю манжеты цветными нитями была вышита крошечная ветка рябины. Эта работа была настолько талантливой и искусной, насколько возможно быть таковой варежкам. Но то, как в пылу ссоры этот подарок очутился на столе, казалось мелким отчаянием, неуклюжей попыткой заткнуть ту дыру, что разверзлась между ними.

– Спасибо… Красивые, – кратко произнесла Ясна, не в силах так быстро остыть. Но после небольшой паузы продолжила. – Зря ты подумал, что я не желаю слушать про твою поездку в город. Словно ты решил вычеркнуть меня из еще одной сферы своей жизни, – Ясна сжала руки в кулаки и вдавила ими в столешницу до боли в костяшках. – Мало того, что всего за сутки я ощутила себя абсолютно лишней в этом замке, обременяющей, так ты еще и говорить со мной теперь не желаешь. Со входа, как назойливой девчонке, махнул рукой… Моя работа в оранжерее скоро закончится. Как вижу, в мастерской ты прекрасно справляешься без меня, – выдохнула она, и голос ее снова сорвался. – Ты был в городе. Вижу с твоих слов, что не все прошло безупречно. Но для тебя открыты другие города, деревни – всё, до чего пожелаешь добраться! Ты можешь путешествовать, общаться теперь с кем захочешь, найти собеседников по достоинству, а я… даже здесь…

– Открой мешочек, – тихо прервал он ее.

Она раздраженно запустила пальцы внутрь черного бархата и нащупала нечто твердое и холодное. Зеркальце, ручное, в изящной серебряной оправе. Оно было поразительной красоты! Обратная сторона была выполнена в виде причудливых, извивающихся ветвей, а ручка напоминала переплетенные стебли с листиками и закрытыми бутонами. Это определенно мастерски выполненная ювелирная работа. Но