Червонец - Дария Каравацкая

– Я здесь по своей воле, сударыня, – уверенно продолжила Ясна. – Мирон – мой близкий друг, я здесь, чтобы…

– Ясна, не надо, – тихо прервал ее Мирон, встретившись усталым взглядом, затем он продолжил, обращаясь к Агнессе: – Говори, чего же ты хочешь, зачем ты здесь?

– Чего хочу? Чего хочу… – она искаженно, жалко улыбнулась. – Да я здесь так… Хочу напомнить цену твоей уродской душонки.

– Ты ждешь извинений? – голос Мирона стал звонче, нетерпимее. – Я говорил это тысячи раз. Имения, шубы, титулы. Чего именно ты ждешь на этот раз?

– Чтобы ты до конца своих жалких дней просил. В тысячу первый, тысячу второй раз. А твоя… как там? Девка пусть смотрит, – Агнесса закрыла глаза, глубоко нахмурившись, и вновь пошатнулась на месте. – Ты никогда не забудешь то, что сделал со мной. Никогда, поверь! О, я не позволю. И то, что тебе каким-то чудесным образом удалось избежать своего наказания, не освободит тебя от истинного уродства, милок.

Ясна почувствовала, как по ее спине побежали холодные мурашки. Это было унизительно, жестоко, по-детски злобно. Эта женщина была пропитана желчью и ненавистью, все ее существо казалось здесь мрачным, затягивающим и опустошающим болотом. Но этот страдающий взгляд, легкие пошатывания вызывали, ко всему прочему, и человеческую жалость в Ясне. Сострадание. Мирон крепче сжал челюсть, чуть наклоняя голову на бок. Он смотрел на Агнессу, и в его взгляде читался и стыд, и гнев, и горечь сожаления. Но когда он вновь заговорил, его голос был так спокоен и выверен, что со стороны ни одно существо не догадалось бы о тех муках, что проживал он, по-видимому, в данный момент.

– Ты ошибаешься. Я не избежал наказания. Я отбыл его. Каждый день. Каждую безумную ночь. Десять лет в шкуре монстра. В полном заточении ото всех… Но я нашел в себе силы не гнить, не сдаваться. И, как видишь, отыскал способ, который, к слову, сможет помочь и тебе. Освободить тебя от мук.

– О чем это ты?.. – с недоверием спросила Агнесса.

– «Дистиллят души» на основе Червонца. Он помог мне взглянуть в себя из прошлого. И настоящего. Он поможет и тебе увидеть твою суть в обход… головной боли. И вернуть прежнюю тебя.

Агнесса застыла. На ее лице впервые за весь разговор промелькнуло не притворное, а подлинное изумление. Смешанное с ужасом.

– Что? – выдохнула она, держась левой рукой за висок, напряжённо сжимая бровь. – Ты мне сейчас предлагаешь очередное твоё… зелье? Это издевательство, право слово.

– Это не просто зелье, – твёрдо ответила Ясна, пока Мирон растерянно подбирал подходящие понятные слова. – Это как зеркало. Но для души. Покажет, что там есть, без прикрас. И поможет внешности излечиться под содержимое.

– А вы спелись, я погляжу, – ее голос снова зазвенел ядом, но теперь в нем слышалась и паника. – Что же, Чудовище, ты предлагаешь мне очередной мерзкий способ из своей лаборатории, чтобы окончательно добить меня? Закончить начатое, да?

Она резко выпрямилась, ее глаза горели лихорадочным огнем, а пальцы цепко ухватились в спинку рядом стоящего стула.

– Какая глупость… Да что вы понимаете? Зачем мне эти новые опыты? Боль… – ее лицо исказила гримаса настоящего страдания, – …боль – это и есть я! Мы срослись воедино. Каждую ночь я умираю от мигреней без минуточки сна. Каждый день существую в проклятых адских муках. Всё это из-за тебя, зверь!.. Вы предлагаете мне взглянуть на свою душу? Там давно нет ничего, кроме боли! Это всё, что у меня осталось! Я не отдам вам свою суть… О нет!

Ее речь перешла в истошный крик, после которого Агнесса вновь схватилась за свои брови, дальше бормоча что-то едва слышное себе под нос. «Жалкая женщина… Она добровольно заключила себя в темницу страдания, упиваясь им, находя в этом свое счастье».

Агнесса тяжело дышала, глядя на них с ненавистью, болью и отчаянием.

– Ты ничуть не изменился за эти годы, Мирон, – прошипела она, едко выплевывая его имя и направляясь к выходу. – Ты всё тот же. Чокнутый безумец, косящий под гения. А ты, как там тебя… – она бросила последний взгляд на Ясну, – …жди своего черёда, готовься. Не ровен час, ты будешь следующей, он и тебя сделает такой же… «безупречной». Довольно с меня!

Она вышла, хлопнув дверью. В комнате повисла звенящая, гнетущая тишина, густо пахнущая цветочным маслом и пеплом.

Мирон развернулся и вышел из комнаты. Не побежал, не отшатнулся – просто удалился, как тень, ровным, спокойным шагом. Ясна осталась растерянно стоять, прижимая книгу к груди, словно щит. Внутри все еще пробивалась дрожь от брошенных гостьей фраз. Спустя мгновение она направилась за Мироном и, ведомая внутренним чутьем, обнаружила его вновь в каминном зале. Он сидел на диване, как и прежде, с книгой в руках, но совершенно не глядя в нее. Откинув голову на спинку, он задумчиво смотрел в потолок. Ясна была готова застать его в ярости и гневе, в отчаянии и злости, даже в горе и слезах… Но он лишь замер. Казалось, сейчас он был полностью опустошен. Эта маска спокойствия была самой лживой формой его существования. Даже через этот отрешенный взгляд так точно можно было поймать ту боль, что исходила из пульсирующей, незаживающей раны.

Ясна медленно опустилась в свое кресло неподалеку. Любое слово, какое только приходило ей на ум, казалось грубым, неуместным вторжением в израненную душу. Потому она просто сидела, дыша с ним в одном ритме, пытаясь хоть как-то разделить эту обретенную тяжесть. Минуты сливались в единый комок времени, отмеряемый потрескиванием углей. Он не шевелился, лишь изредка моргал.

– Может, чаю? – наконец прошептала она, и ее голос прозвучал чуть хрипло от столь долгого молчания.

Он повернул голову. Его взгляд был пустым и тяжелым, Ясна понимала, что он все еще где-то там, в своих размышлениях, и толком не воспринимает ее здесь, сейчас.

– Спасибо, да… – его голос был негромким, стойким. – Знаешь, мне… мне надо побыть одному.

Он поднялся без суеты, с гордым видом. Кивнул ей на прощание, вышел. Шагал уверенно, твердо. Не знай она его, ни за что не догадалась бы, какую ношу он нес – всю ту боль, нажитую за годы, которую предстояло принять и пережить в одиночестве, подобно раненому зверю, что уходит в берлогу залечивать раны.

В ответ она лишь промолчала. Да и говорить ничего не хотелось. Вместо этого щемящее душу понимание охватило ее с головой. Она вспоминала каждую его реакцию, каждое слово, брошенное Агнессе. Он ни разу не оправдывался. Не унижался, не оскорблял.