Червонец - Дария Каравацкая

и стойко, ритмично и тихо. Шаг, шаг, поворот, еще шаг. Он мог сбиться со счета, спокойно остановиться и начать элемент заново. Это был какой-то классический, сложный пляс, возможно, выученный еще в далеком детстве. Мускулы спины и плеч играли под тонкой тканью рубахи, каждый жест был отточен и полон скрытой мощи. И вот он вновь сбился на одном из поворотов, левая нога пошла не туда, нарушив рисунок. Мирон лишь на мгновение замер, чуть нахмурившись, будто прислушиваясь к внутренней памяти, и затем так же плавно, без суеты, вернулся к движению. В этом не было ни растерянности, ни досады – лишь сосредоточенная работа.

Ясна смотрела, завороженная, не в силах отвести взор от столь непривычного образа. Он чуть убавил шаг, уголок губ дрогнул в улыбке.

– Не переживай, – встречая ее взгляд в одном из зеркал, сказал он. – Это не лихорадочный припадок. Проверяю, помнят ли ноги.

Сердце Ясны екнуло, а по щекам разлился жар. Как он вообще сумел разглядеть ее? Она распахнула дверь шире, гордо вскинув голову, пытаясь скрыть смущение под маской бравады.

– А мне показалось, здесь заблудился теленок, – парировала она, входя в зал. – Прибежала на звук спасти бедолагу.

– Теленок? – Мирон окончательно остановился. Его грудь слегка вздымалась от непривычной нагрузки, на лбу блестела испарина. С широкой улыбкой и легким смешком повернулся к ней: – Ну нет, я заслужил звание не ниже молодого зубра! С поправкой, что зубр этот несколько лет натыкался рогами на дверные косяки. Не теряю звериную грацию, знаешь ли.

Ясна рассмеялась по-настоящему, звонко, без оглядки, чувствуя весь абсурд происходящего и невероятную легкость в груди.

– Кажется, я впервые вижу, чтобы ты так искренне смеялась, – сказал он, и в его светлых глазах с янтарным ободком заплясали знакомые теплые искорки. – Считай, почти за год.

Он смотрел на нее, всё шире и шире улыбаясь, пока, наконец, не рассмеялся в ответ ее заразительному хохоту – тихо, смущенно, но так же искренне. Когда радость растаяла в просторах зеркального зала, оставив после себя легкое, почти невесомое эхо, Ясна, все еще улыбаясь, вдруг вспомнила, почему она здесь очутилась.

– А я тебя искала ради одного дельца, – сказала она, смущенно придерживая рукой дверь.

– Прошу, пусть это будет что угодно, кроме танцев, – с легкой усмешкой ответил он, – зубр на сегодня всё.

– Не на этот раз, – Ясна робко отвела взгляд. – Ты отобрал мою лестницу, помнишь? До верхних полок мне не дотянуться теперь. Руководство по теплицам и оранжереям стоит слишком высоко, ждет своего спасителя. Поможешь?

Мирон кивнул, задумчиво рассматривая Ясну снизу вверх.

– Что ж, придется помочь, раз уж я так жестоко обошелся с твоей лестницей, – произнес он, делая театральный жест рукой по направлению к коридору. – Пойдемте, сударыня, спасем несчастную книгу.

Через пару минут они оказались в библиотеке. Ясна подвела его через узкие проходы к нужному стеллажу и указала на темно-зеленый переплет. Мирон легко дотянулся до широкого фолианта, без единого усилия достал, словно та была не тяжелее перышка. Но в это мгновение, когда он задержался, стоя к ней спиной, Ясна замерла. Этот запах… Не тот сложный букет чабреца, дыма и коры дуба, что был знаком ей по тому кафтану. Сейчас же ощущалось нечто иное. Теплый, глубокий, почти пряный аромат, рожденный самим телом. В нем угадывались ноты чистого льна его темной рубахи, древесных деталей мастерской и еще нечто такое… неописуемое, что заставило кровь густо прилить к щекам, несмотря на прохладу библиотеки. Ясне, к собственному ужасу, захотелось случайным образом шагнуть вперед, тихонько уткнуться лбом в его спину, вдохнуть этот запах полной грудью, на миг утонуть в нем… Но вот он обернулся и протянул ей книгу. Его глаза, все еще игривые от недавнего смеха, встретились с ее взглядом, и Ясна почувствовала, как в груди все пространство заполняет гигантское, неправильного размера сердце. Оно, вдобавок, зачем-то принялось лихо выстукивать оглушительный ритм на весь зал. Ясна поспешно взяла тяжелый фолиант, прижав его к груди, словно могла скрыть этого звенящего подлеца.

– Спасибо, – выдохнула она слишком резко. – Я… Я, пожалуй, пойду. Здесь теперь совершенно невозможно читать из-за холода.

Не дожидаясь ответа, она быстрым шагом направилась прочь, чувствуя всем телом, как его растерянный взгляд провожал ее до самого выхода.

В каминном зале было по-настоящему тепло. Огонь весело потрескивал, отбрасывая на стены танцы бликов. Ясна опустилась на стул у широкого рабочего стола, что на днях принесли слуги из соседнего зала по «велению хозяина». Древесина столешницы была такой гладкой и приятно теплой на ощупь. И этот простой жест в обустройстве удобного, практичного уголка в его замке ради ее чувства комфорта ощущался не как милость, а как нечто куда более важное. Это было обустройством нового угла в его личном мире, который против всякой логики становился ей милым домом.

Она открыла книгу на первой попавшейся странице, но буквы плясали перед глазами, отказываясь складываться в слова. Всё её существо было пропитано одним ощущением – этим запахом, что словно прилип к ней, не желая оставлять разум в покое. С силой зажмурившись, она заставила себя сосредоточиться на тексте. Руководство и впрямь оказалось кладезью знаний. Иллюстрации, схемы, чертежи систем канавок, проекты грядок и клумб. Всё было продумано до мелочей, эстетично и эргономично одновременно. Она довольно быстро нашла решение для своей оранжереи – как лучше организовать пространство, чтобы высокие растения не заслоняли свет низким, как скомпоновать клумбы по сезону увядания.

Ясна достала свой травник, новое перо и принялась делать заметки. Рука выводила аккуратные строки, зарисовывала схемы рассадки, но внутри всё сопровождалось вопросом: «Зачем я это делаю?»

«Неужели я и правда думаю, что отец когда-нибудь построит себе такую же стеклянную избушку для моих занятий? – язвительно спросила она себя. – Это абсурд и безумное расточительство».

И тогда ее горько осенило. Ей не нужна другая оранжерея… Ни в деревне, ни где бы то ни было еще. Ей нужна эта. Ее оранжерея, с ее запотевшими стеклами, с запахом влажной земли и ее собственными, выстраданными побегами. Заметки, планы – они не для призрачного будущего в отчем доме. Они для замка. Потому что мысль о том, чтобы оставить свое детище, перестать ухаживать, перестать видеть, как под ее руками все здесь расцветает, была невыносима. Даже если она не сможет приезжать сюда регулярно, она оставит все нужные заметки для садовника и хотя бы раз в месяц будет давать новые рекомендации по уходу, а может, как-нибудь и лично навестит…

Ясна погрузилась в работу с горящим упорством, пытаясь