Червонец - Дария Каравацкая

на свете она бы не смогла себе представить чего-то подобного в прошлом. Каким бы ни был он близким другом тогда, но глубинный страх перед хищником – не пылинка в глазу, а по меньшей мере огромное бревно.

После ужина она не могла так просто вернуться в светлицу. Вновь четыре стены будут давить на нее завтра в одиночестве. Сколько интересных дел она могла придумать, занять и руки, и разум. Но все это перекрывалось тягостным грузом волнений и предвкушением беспокойной, напряженной ночи. Она вернулась в каминный зал в надежде отвлечься. Взяв с нового стола травник, Ясна пыталась прочесть свои последние записи, но буквы то и дело плясали перед глазами, превращаясь в закорючки. Она присела на диван и задумчиво листала страницы, пропуская из виду зарисовки и заметки, вспоминая лишь придвинутый стул. Его смущенье и ухмылку.

Она пыталась спланировать, чем займет себя завтра, когда он уедет. Как будет бродить по замку, снова ставшему огромным и безмолвным, несмотря на открытые зеркала и гардины. Даже если мир вокруг полон воистину любопытных вещиц, он может вмиг оказаться совершенно бесполезным и пустым. Тяжелая тоска сжимала горло тугим арканом.

Твердый шаг раздался в коридоре у самой двери. Он медленно, спокойно вошел в каминный зал. Теперь уже без списков, без деловой суетливости. Выглядел уставшим, измотанным, но на лице застыла легкая улыбка при встрече с ней.

– Как хорошо, что ты здесь, – сказал он тихо. – Хочу посоветоваться, если ты не против. Присяду?

– Ты спрашиваешь разрешения присесть на свой диван? – ответила Ясна, и внутри всё екнуло.

– Да какой он «мой диван», если сейчас он в твоей безвольной власти, точно заложник.

– Вот видишь, он безвольный. Возражать не станет, – со смущенной усмешкой парировала она.

Мирон прошел и опустился на диван. Не на свой привычный дальний конец, а в самую его середину. Расстояние между ними сократилось до ширины ладони. Меньше. Ясна почувствовала, как легкие пережались тугим ремнем, практически напрочь лишая права на вдох. Ее сердце забилось с такой силой, что, казалось, вот-вот пробьет себе путь наружу. Весь ее разум сузился до одного осознания – он рядом. Запах, тот самый, живой и пряный, окутал ее, заполнил все пространство, даже разум. Она сидела, стараясь не шевелиться, краем глаза ловя движение его губ, с трудом вникая в смысл слов.

Он вынул из ремня свои заметки, какие-то схемы.

– Вот, взгляни, – он повернулся к ней и протянул ближе бумаги, пока его левая рука легла между ними, у самой спинки дивана. – Думаю над новым столом для оранжереи. Как ты считаешь, льняное масло для обработки дерева… не будет окисляться от постоянной влажности? Ты точно разбираешься в его свойствах больше меня. А еще смотри, вот сюда можно будет поставить полки, и тогда твои инструменты…

Она кивала, склоняясь ближе к записям, пытаясь сосредоточиться на словах, на рассуждениях, но всё её существо было напряжено. И в этот миг, когда он одной рукой удерживал бумаги, объясняя что-то про шуфлядки и полки, Ясна чуть сдвинулась, усаживаясь удобнее, и краешком мизинца мягко, почти невесомо случайно коснулась тыльной стороны его ладони.

Это было похоже на удар молнии. Крошечная точка соприкосновения вспыхнула огнем, и жар от нее мгновенно разлился по всему телу, вызывая мелкую, сладкую дрожь. Дыхание сперло. Казалось, на долю секунды он сам забыл, о чем говорил, но быстро опомнился и продолжил. Ясна замерла, слыша лишь гул в ушах и бешеный стук собственного сердца. Чуть сдвинув мизинец дальше, она пыталась продолжать вникать в смысл слов. Она была слишком слаба перед своими желаниями, так что вовсе убрать руку оказалось непосильной задачей. Как же близко! Без наглого контакта, но ощущая тепло от столь приятного соседства… Но это был не конец.

Он продолжал говорить о достоинствах клена перед сосной, его голос был ровным и спокойным, но его указательный палец так тихо и нежно дрогнул, осторожно касаясь ее бледной кожи. Она не отпрянула, явно позволяя ему продолжить безмолвный, тайный и оглушительно громкий диалог. Легкое, словно прикосновение ветра, движение пальца по тыльной стороне ладони раздалось теплом по телу. Каким блаженным и желанным был тот узор, что вырисовывал он едва заметно своей чуть шершавой подушечкой пальца на ее мизинце.

Ясна сидела, охваченная нежным оцепенением, отвечая вслух что-то про открытые полки и ящики, желая, чтобы этот разговор, это прикосновение не заканчивалось до самого утра.

А потом ее вдруг осенило. Что она делает? Зачем она играет, позволила весь этот… жест? То, что сейчас между ними происходит, сродни предательству! Измена дружбе, доверию, предательство всех тех границ, что они так долго выстраивали. Паника, острая и беспощадная, сжала ее горло. Она резко, почти грубо, отдернула руку. Положила на колени. Сжала в кулак, в котором все еще пылало воспоминание о его касании.

Мирон на миг замолчал. Он сбился с ритма. Но тут же, не подав вида, продолжил, будто ничего не произошло. Несколько минут продлилось их дальнейшее обсуждение преимуществ разных пород дерева, но незримый баланс был нарушен. Что-то рухнуло в груди от этого холода.

Вскоре он свернул свои схемы, поблагодарил за совет и поднялся. Она тоже встала, чувствуя себя пустой и напрочь сгоревшей изнутри.

– Я пойду, надо закончить сборы, – сказал он у выхода в коридор, и его голос прозвучал как-то отстраненно, формально.

Когда он окончательно исчез, Ясна осталась стоять посреди зала, глядя на диван, где минуту назад случилось и разбилось маленькое, хрупкое чудо.

Дверь в ее светлицу захлопнулась с глухим стуком. Ясна прислонилась к ней спиной, словно какая-то белоснежная деревяшка могла оградить ее от той бури и сомнений, что бушевали внутри. Она медленно сползла на пол, обхватив колени руками. Холод паркета просачивался сквозь ткань платья, но это была ничтожная мелочь по сравнению с ледяным ужасом, сковывающим душу.

«Что это было? Что я себе позволила?»

Она предала их дружбу. Чистую, робкую, спасительную дружбу. Она впустила в нее это… смятение, этот позорный трепет. Он доверял ей, он ей как друг, как брат, а она…

Мысль оборвалась, наткнувшись на стену отрицания. Потому что это была ложь. Горькая, трусливая ложь, которую она пыталась внушить себе все эти недели. Она не боялась разрушить дружбу. Кажется, даже немного желала, ведь невозможно называть дружбой то, что таким является лишь отчасти. Что-то другое заняло или дополнило это звание. Нечто ласковое, щемящее и всепоглощающее. То, что заставляло ее сердце биться в такт его шагам, а разум – теряться в запахе. То, что заставляло