Червонец - Дария Каравацкая

– Вот трактир «Сивы Вандроуник», вполне приличное место. Я тебя проведу сюда греться, пока буду решать свои вопросы. Но сперва – самое интересное.

Экипаж спешился, они привязали жеребцов у коновязи. Мирон коротко бросил распоряжение охране, и те, кивнув, растворились в толпе, продолжая держать ситуацию под незримым контролем.

– Мы пойдем на ярмарку, – сказал он Ясне, и в уголках его глаз заплясали радостные лучики, пробиваясь сквозь маску серьезности. – Покажу тебе, ради чего стоит заезжать сюда даже в такой мороз.

Ярмарка оказалась шумным, пестрым и дурманящим местом. Дети с визгом носились между прилавками, торговцы наперебой зазывали покупателей, слышался смех, обрывки песен и звон серебра. Ясна на мгновение растерялась, ослепленная этой суматохой.

Мирон же, казалось, преобразился. Его плечи расправились, походка стала увереннее. Он кивал знакомым, бросал монеты в шапку бродягам и музыкантам, игравшим на дудках, и на его лице наконец появилась легкая улыбка.

– Смотри, – он едва коснулся ее плеча краем своей кожаной перчатки, чтобы обратить внимание на прилавок, уставленный диковинными деревянными механизмами. – Работы местных умельцев. Там шкафчик стоит, видишь? В нем не менее двадцати секретных замков и ящиков. Надо что-то такое дома повторить, парочку из них… А вот там приспособление для готовки сыра, любопытное, не правда ли?

Он что-то спросил у столяра, и они тут же погрузились в техническую дискуссию о рабочих рубанках и тонкостях обработки различных древесных пород. Ясна смотрела на него, зачарованная. Вот он, настоящий Мирон – не затворник, не чудовище, а пытливый ум, горевший страстью к знанию и мастерству.

Они прошли мимо рядов с валенками, кожухами, армяками, плетёными корзинами и глиняной посудой. Ясна задержалась у прилавка, где две девицы продавали невероятной красоты вырезанные из бумаги узоры – тонкие ажурные вытинанки, не хуже морозных картин, что утром нарисовались в окнах.

И тут ее взгляд упал на бабульку. Эта пожилая рукодельница, что связала ее варежки, сидела на колодке и мягко, с хрипотцой, зазывала прохожих. Ясна, не раздумывая, подошла к ней, протянув руки в теплых белоснежных обновках.

– Здравствуйте! Это же ваша работа? Спасибо вам большое, – сказала она просто, с большой щемящей сердце радостью. – Ваши варежки очень теплые, мягкие, а эта вышивка…

Бабулька подняла на нее взгляд, и ее сморщенное лицо исказила гримаса. Она брезгливо отвернулась, затем нахмурилась, уставившись на свою же работу на руках Ясны.

– Тьфу ты, ведьма замковая… – пробормотала она и, помолчав, нехотя, наигранно добавила: – Носи, деточка, носи.

Ясна отступила, словно ее окатили студеной водой. Даже плата, щедро выплаченная Мироном за работу, не смягчила этот яд… Она почувствовала, как внутри стало тошно и горько. Но сразу же рядом возник Мирон, уже закончивший беседу с кузнецом – могучим бородачом, с которым они только что по-деловому пожали руки.

– Да брось, – тихо сказал он ей, заметив растерянный вид. И твердо добавил: – Не вини их за веру в глупые сказки. Наше дело – жить вопреки, зная правду. Не давай слабину, не здесь, – он взглянул ей прямо в глаза и ухмыльнулся, – иначе они усомнятся, что ты на самом деле жутко опасная ведьма, зачаровавшая бедолагу дворянина.

– Еще слово, и ты у меня попляшешь! Зубром, – шутливо парировала она, и Мирон чуть смущенно усмехнулся в ответ.

И он повёл её дальше, к лавке пекаря, откуда исходил такой соблазнительный дух румяного хлеба.

Воздух вокруг пекарни был густым и сладким, пахнущим закваской, топленым маслом и медом. Этот виток домашних ароматов казался мирком, совершенно отдельным от остальной малодружелюбной площади. Пекарь, дородный мужчина с лицом, порозовевшим от жара печи, увидев Мирона, расплылся в широкой искренней улыбке.

– Ваша светлость! Как я рад! – Он вытер руки о запыленный фартук и широким жестом указал на прилавок, заваленный румяными караваями, плюшками, закрученными в причудливые узоры, и ароматными витушками, блестевших на зимнем солнце. – Только из печки, во, сами изволите видеть! И баранки есть, но они в ящике в подсобке ждуть.

Мирон кивнул, и Ясна заметила в его лице ту самую мальчишескую, озорную улыбку, что появлялась, когда он рассказывал о своих механизмах.

– Давай так поступим, Игнат, – сказал он, озираясь вокруг. – Вижу, к прилавку народ подходит. Так что на этот раз заверни нам скромно. Дюжину баранок, плюшек с маком столько же и пару караваев. – Одергивая перчатку, Мирон достал мешочек монет и продолжил: – Угости всех, кто сейчас в очереди стоит. За мой счет.

Пекарь засуетился, его глаза заблестели еще ярче. Ясна наблюдала, как Мирон, не глядя, отсчитал монеты, щедро, за всю готовую выпечку разом. А следом протянул ей одну из свежих баранок, еще теплую, хрустящую.

– Вот, пробуй. О них я тогда рассказывал.

Она заткнула варежки за пояс тулупа и осторожно взяла баранку, ощущая под пальцами легкое тепло. Сладкий вкус, тающий на языке, был таким простым и понятным, мягким и нежным. Ясна откусила еще и еще раз, подмечая, как Мирон неотрывно наблюдает за процессом. Невольно она задумалась, как же приятно видеть его таким. Радостным, на своем месте, с горящими глазами.

Они медленно шли по ярмарке, и он, наклонившись к ней, комментировал товары, делился забавными историями о том или ином мастере. Ясна слушала, кивала. Она ловила на себе взгляды любопытства, осуждения, но сейчас они отскакивали от нее, не задевая. Всё это казалось такой незначительной мелочью, проходящим мгновением, пока она чувствовала звук его голоса рядом.

Именно в этот миг хрупкой гармонии он остановился и повернулся к ней. Легкая тень скользнула по его лицу, возвращая ему черты собранного, делового человека.

– Что ж, пожалуй, пора, – сказал он тише. – Мне нужно отлучиться, обсудить вопросы земельные. Клим отведет тебя в трактир, погрейся пока там. Через полтора часа подходи на площадь. Встретимся здесь же.

Он вынул из кармана свои часы – те самые, золоченые, что когда-то отсчитывали минуты до ее возвращения из деревни. Минуты, что закончились обманом, болью и кровью. Холодный металл блеснул на солнце, и Ясну на мгновение пронзила вся мука воспоминания. Она видела его тогда, израненного, едва живого зверя…

Мирон мягко закрыл крышку часов, взялся за цепочку и протянул их ей.

– Не волнуйся, – его голос прозвучал твердо. – Я их отладил, ходят точно. До встречи в три на площади.

Они обменялись взглядами – долгими, полными беззвучного понимания. Затем Мирон кивнул, развернулся и зашагал прочь, растворившись в толпе. Ясна смотрела ему вслед, а после, почувствовав на себе чье-то внимание, обернулась. В нескольких шагах от нее, неприметно прислонившись к стене дома, стоял Клим. Он едва заметно кивнул ей в