Червонец - Дария Каравацкая

Трактир «Сивый Вандроуник» встретил ее гулом голосов и посуды, запахом кислого кваса, браги и пахучего жареного мяса. Ясна села на лавку у окна, чтобы наблюдать за народом улиц. Клим присел за соседний стол, продолжая тихий дозор. К ним тут же подошла служанка, поставив глиняные миски с дымящейся похлебкой и по ломтю черного хлеба. Ясна поблагодарила, а Клим всучил девице пару монет, объяснив, что это плата за оба столика. Похлебка была густой, ароматной, Ясна тут же вспомнила, что не ела со вчерашнего дня. Но, несмотря на голод, всё ее существо было напряжено в ожидании.

В этот момент прозвучал до боли знакомый голос, от которого по спине пробежал омерзительно липкий холодок.

– Эй, голубушка, ты? Правда, что ли?

Она медленно подняла голову. В проходе меж столов стоял Гордей. Он расплывался всё той же масляной, самодовольной ухмылкой, но взгляд изменился, не в добрую сторону. Краем глаза Ясна засекла, как Клим напрягся, положив руку на рукоять кинжала за поясом. Она не одна. Это хорошо.

– Неужто наш зверь выпустил свою драгоценную девочку погулять? – протянул Гордей, делая шаг ближе. – Ах да… Ветерок из замка нашептал, что чудище вдруг стало человеком. Говорят, хозяин всё ещё знатный уродец, покрытый мерзкими шрамами по всему телу. Скажи-ка, голубушка, так ли это?

Ясна отставила миску. Она не злилась на бывшего садовника, но все его слова, эта вымученная широкая ухмылка были столь противны ей, что вытеснили любые прочие чувства.

– Здравствуй, Гордей, – сказала она ровно, глядя прямо в глаза.

Ее тон, лишенный всякого страха или смущения, явно застал его врасплох. Он на мгновение сбился, но тут же нашел новую линию атаки.

– Наверное, такая девочка с седой меткой в городе чувствует себя неуютно, – ядовито заметил он, пока взгляд скользил по волосам. – Что ж, наверное, ты с большим трудом переживаешь, что вновь стала для всех вокруг гадкой ведьмой… Хорошо, что в мороз можно носить платочек, и этот изъян никто не увидит. Жаль, что ты его здесь сняла, голубушка… Надела бы, посрамилась. А там, глядишь, на тебя какой-нибудь нормальный мужчина и клюнет.

Он подошел вплотную к ее столу, и Ясна резко встала с лавки.

– Я знаю, что это ты разгромил оранжерею, – ее голос прозвучал с такой стальной твердостью, что Гордей непроизвольно замер. – Не приближайся. Пожалеешь.

Он заметил Клима, который медленно и неуклонно двинулся к ним. Гордей сперва напряженно сглотнул, затем натянул на лицо вымученную кривую ухмылку.

– Погоди, ты думаешь, я хотел насолить тебе, голубушка? Твоими цветочками? – он фыркнул, но в его глазах мелькнула злоба. – Да мне до тебя нет никакого дела. Я даже не помню твоего имени!

Он выдержал паузу, наслаждаясь эффектом.

– Но, к сожалению, ты была единственным… трофеем, который был важен этому чудищу. Ничто не могло задеть его глубже и больнее, чем дорогая, закованная в клетку пташка. Такая несчастная, трепещущая крылышками над разломанными веточками… Тебе просто повезло, что тогда в оранжерее было пусто!

Сказав это, он быстро развернулся и вышел, оставив ее стоять с бешено колотящимся сердцем. Слова Гордея сковали легкие в тугие цепи, не давая осилить хотя бы один вдох. Не из-за оскорбления – это было ожидаемо. А из-за пугающей сути его признания. Она вновь стала разменной монетой в чужой игре. Отвратительной, гадкой игре. И, что самое ужасное, Гордей добился своего. Ясна помнила ярость Мирона, его злобу, рык. Она видела, что жест попал в цель и где-то внутри ранил.

Ясна медленно опустилась на лавку. Влажные ладони крепко схватились за край юбки. Она смотрела в окно на оживленную улочку, но не видела ее. Лишь слышала обрывки разговоров вокруг, и теперь каждый взгляд, брошенный в ее сторону, каждый шепот за спиной казался частью одного большого заговора, целью которого был такой дорогой ей человек.

«Ведьмин знак… Колдунья из замка на холме…»

«Смотри, это та, что хворь навела… И того дворянина околдовала…»

Сперва эти слова заставляли ее сжиматься, она даже думала надеть обратно платок. Но теперь, сжимая в ладони холодный металл часов, Ясна чувствовала, как внутри возвращается покой. Ну и пусть говорят. Пусть думают что хотят. Их слова – всего лишь шелест листьев под ногами. Они не могли понять, что истинное чудовище иногда прячется за улыбкой и льстивыми речами, а не в клыках и прядях.

Люди всегда боятся того, чего не понимают.

Время текло непозволительно медленно. И вот, когда большая стрелка на циферблате сдвинулась к желанной отметке, Ясна поднялась с места. Она накинула тулуп Мирона, и его запах вновь окутал ее, наполняя тело предвкушением. Она была готова выйти на площадь. Стать плечом к плечу, если понадобится.

Декабрьский ветер, резкий и пронзительный, ворвался в трактирную духоту вместе с открытием двери. Они с Климом покинули заведение, но в уме всё ещё отдавалось эхо диалога: «…Ничто не могло задеть его глубже и больнее, чем дорогая, закованная в клетку пташка…»

Ясна спокойно выпрямилась, разжимая онемевшие пальцы. Взгляд упал на кривые улочки, эти резные наличники и суетливых горожан. Что за мрачный лабиринт, где за каждым углом таилась чужая, готовая к осуждению тень.

Проведя рукой по своей пряди, Ясна прикрыла голову платком. Всё детство, всю прежнюю жизнь это «клеймо» было символом изгнания. Оно заставляло ее прятаться, стыдиться, чувствовать себя уродкой, становясь местным чудищем. А сейчас, в горниле ненависти Гордея, это ощущение вдруг испарилось. Она приняла, что ни его злость, ни страх людей не могли ее также глубоко ранить, потому что она чувствовала единственно верную истину о себе.

Они подошли наконец на площадь. Мороз щипал щеки, но внутри было тепло от обретенной твердости. Разумеется, она все еще видела, как на нее косятся и слышала обрывки знакомых фраз: «…ведьма… принесет беду всем нам…». Но слова отскакивали, как горох от стен.

Ее глаза искали в толпе одну-единственную фигуру. И когда Ясна увидела его, стоящего рядом с воинами, ее сердце наполнилось странным чувством покоя. Вот теперь точно все беды нипочем.

Мирон обернулся и встретился с ней взглядом. Уголки губ дрогнули в легкой улыбке. Он перешагивал с ноги на ногу, напряженно сцепив руки за спиной. Ясна, замерев в шаге позади, видела, как натруженные, грубые лица собравшейся вокруг толпы искажались злобой и страхом.

– Вон он, гляньте! – крикнул кто-то, ткнув грязным пальцем в Мирона. – Шкуру сбросил и прискакал! Проваливай, волколак, из нашего города!

– И ведьму свою триклятую забирай! – подхватила бабка в потертом платке, суеверно