Червонец - Дария Каравацкая

непривычно близко. Мирон отступил на полшага, и на его лице мелькнуло неподдельное удивление, стертое в следующее же мгновение. Он быстро окинул ее взглядом с головы до ног, и легкая, почти невидимая тень пробежала в его глазах.

– Доброе утро, – повторил он уже ровнее, тише, в уголках его губ дрогнула сдержанная улыбка. Взгляд скользнул по ее плащу, варежкам, платкам. – Хм, ты уверена, что поедешь так?

Вопрос застал ее врасплох. Внутри все сжалось от внезапной неуверенности. Неужели она сделала что-то не так? Оделась неподобающе? Но гордость, верная спутница, заставила выпрямить спину, притворяясь, что щеки не кусает робким румянцем.

– Да, разве что-то не так? – парировала она, стараясь, чтобы голос не выдал дрожи. – Я надела то, что нашла в своих шкафах. Хозяин замка, видимо, не предполагал, что его гостья захочет покидать эти стены зимой.

– Хозяин замка был беден на ум, – Мирон вновь посмотрел на нее, на этот раз пристальнее, и та самая складочка между бровей стала четче. – Пойдем со мной, – сказал он, уже поворачиваясь. Его тон был лишен упрёка, скорее практичен. – Подберем тебе тулуп прочнее. И заодно сверимся с картой маршрута перед дорожкой.

Он вел ее по коридорам, мимо потемневших зеркал и портретов, к знакомой мрачной, истерзанной шрамами двери. Он достал с пояса ключ, тяжелый и витиеватый, и с глухим щелчком отпер замок.

– Не бойся, проходи, – произнес он, толкая дверь.

Ясна переступила порог и замерла. Светлица Мирона была полной противоположностью пышным, безжизненным залам замка. Здесь царил аскетичный, почти монашеский порядок. Воздух пах дубовой корой, свечным воском, пергаментом и чем-то терпким, как иногда пахло в мастерской. Строгий рабочий стол укрывали записи, схемы, карты, испещренные точными линиями и стрелками. На полках, вместо безделушек, стояли странные механизмы, деревянные прототипы, небольшие склянки с порошками и жидкостями.

Ее взгляд скользнул по стенам, и сердце сжалось. Сперва она заметила маленький писанный маслом портрет, совсем как из галереи, того же мастера. Это были его родители. Белокурая мать и отец с тяжелым взглядом. Но эта находка тронула ее не меньше, чем местные стены. Здесь, в его личных покоях, следы прошлого были столь яркими и явными, как нигде больше. Глубокие борозды на темных деревянных панелях, содранная краска на косяках, зазубрины на массивной спинке кровати – всё говорило о годах отчаяния, боли и ярости, запертой в четырех стенах. Но шрамы не пугали. Они вызывали лишь трогательную, горькую тоску. Это была летопись его борьбы.

Он подвел ее к большому куфару и распахнул крышку.

– Вот, выбирай, – он достал несколько длинных плотных тулупов из мягкой дубленой овчины, с капюшонами. – Наденешь вместо плаща и точно не замёрзнешь в пути.

Пока она смотрела тулупы, он отошел к столу и развернул на нем большой, пожелтевший лист пергамента с нанесенными тонкими линиями дорог и холмов.

Ясна сбросила плащ и накинула самый светлый тулуп на плечи, ее тотчас же окутало знакомое, сбивающее с толку облако запаха. Терпкий, сложный, вызывающий дрожь по телу. Она на мгновение закрыла глаза, тайком вдыхая этот аромат, пряча свое тихое наслаждение.

А после ее взгляд упал на стол. Рядом с картой лежала раскрытая книжечка в простом кожаном переплете. Почерк Мирона. А строки, что виднелись отсюда… Она сделала шаг ближе, не веря своим глазам. Это был ее травник. Вернее, видимо, его черновая версия. Здесь не было рисунков или схем, только заметки и аккуратно добавленные на полях пометки – уточнения, вопросы, стрелки и правки. Он переписал травник сперва сюда, и лишь затем, уточнив и дополнив, – в тот красивый, подаренный ей экземпляр.

Рядом с книжечкой лежал засушенный цветок. Червонец. Его лепестки, когда-то алеющие, как кровь, поблекли до темно-бордового, почти черного оттенка, но их форма, хрупкая и совершенная, была совершенна. Под светом канделябра лепестки мерцали, как тысячи крошечных звезд, как хрупкий иней ранним утром. Он лежал здесь, на самом видном месте, рядом с частичкой ее мира, как самая ценная реликвия в этом строгом порядке его покоев.

В горле у Ясны встал ком. Она подняла взгляд и встретилась с глазами Мирона. Он видел, что она заметила. Видел ее замешательство, ее потрясение. Но ничего не сказал. Лишь опустил взгляд на карту, и его лицо озарилось отблеском свечи, подчеркивая новые смешливые морщинки у глаз.

– Ну что, Ясна? – его голос прозвучал тихо, нарушая тишину. – Готова выезжать в город?

Он подождал, пока она подойдет к столу, и указал длинным, исчерченным белыми шрамами пальцем на извилистую линию, уходящую от обозначенного замка.

– Смотри. Мы двинемся по этой дороге. Здесь, – он коснулся другого участка, – лес подступает вплотную, путь сужается. Там, скорее всего, снега больше, а под ним могут таиться высокие корни. И вот здесь спуск, довольно крутой. Справишься?

– Да, – ответила Ясна, и голос ее прозвучал чуть хрипло от нахлынувших чувств. Она смотрела на его руку, на уверенные линии карты, но внутренним взором все еще видела тот засушенный цветок и аккуратные строки травника. – Да, конечно.

Он кивнул, свернул карту.

– Тогда поторопимся. Экипаж уже должен быть готов.

На выходе из замка их встретил пронизывающий ветер, закручивающий вихрями колкий снежок. Ясна куталась в его тулуп, наполняя легкие теплым знакомым запахом, ставшим теперь и ее личной защитой. У подножия крыльца ждали кони – резвые, горячие, дышащие густыми клубами пара. Рядом с ними, неподвижные и суровые, стояли трое всадников в плотных кожухах, с луками за спинами и саблями у пояса.

Мирон коротко, сдержанно и четко представил их

– Ефим, Петр и Клим. Это наша охрана. Будут весь путь рядом, для безопасности, разумеется.

Ясна кивнула, чуть испуганно одарив каждого коротким взглядом. Лица у всех троих были обветренные, жесткие, с густой щетиной и внимательными, оценивающими глазами. Они молча склонили головы в почтительном поклоне. «Охрана, безопасность – хочется верить, что это лишь так, для спокойствия, а в пути всё обойдется».

Пока конюх помогал Ясне подняться в седло, она подмечала, как Мирон отдает краткие последние распоряжения своему помощнику. Он сидел верхом, склонив голову; ветер трепал светлые волосы, выбивавшиеся из-под шапки. В его позе читалась не просто власть, а уверенная, тяжелая ноша ответственности за замок, за город и теперь за нее.

Наконец все были готовы. Мирон чуть дернул за поводья, и его конь, мощный вороной жеребец, беспокойно переступил с ноги на ногу, чувствуя уверенную руку хозяина. Он двинулся первым, задавая направление. Ясна последовала за ним, поймав ритм своего более покладистого скакуна. Сзади, замыкая, ехал Клим, а двое других воинов заняли позиции по