Червонец - Дария Каравацкая

заглушить внутренний разлад стуком пера о чернильницу и шелестом страниц. Заметки росли, превращаясь в подробный план преобразований на следующий год – новые столы и горшки, усовершенствованная система дренажа, план рассадки плодовых, цветковых, теневыносливых и светолюбивых. Каждая линия, каждый расчет были попыткой выстроить хрупкий мост в будущее, настолько незримое и далекое, что оставалось лишь мечтать хоть о чем-то осязаемом.

Внезапно ее оторвал от чертежей легкий стук в уже открытую дверь зала. Мирон стоял на пороге, в руках – свернутый в трубку лист бумаги. Его взгляд скользнул по столу, заваленному ее заметками, и в его уголках губ дрогнуло нечто, похожее на удовлетворение.

– Не помешаю, если присяду рядом? – спросил он тихо.

Ясна покачала головой, откладывая перо. Он вошел и придвинул стул напротив, через стол. Пространство между ними внезапно показалось огромным, непреодолимым миром.

– Завтра я на день в город съезжу, надо составить список дел к поездке, – объяснил он, разворачивая свой лист. – Хотел спросить твое мнение… Чего тебе хочется? Книг и атласов, картинок расписных, леденцов на палочке? Или, может, платьев, украшений… Еще одни варежки?

Вопрос повис в воздухе. Второй раз она не знала, каких гостинцев можно пожелать, живя в таком достатке… И ей вдруг до боли захотелось чего-то простого и настоящего, что связало бы ее с теплыми рассказами Мирона о той жизни вне замка, покуда она от тоски, волнений и скучаний прохаживается в залах.

– Привези мне тех баранок, – сказала она, глядя на свои испачканные чернилами пальцы. – Теплых, что только из печи. А лучше… Покажи мне булочную сам, в городе.

Она подняла на него взгляд, надеясь увидеть понимание, готовность разделить с ней этот маленький, ничтожный восторг. Но лицо Мирона застыло. Все легкие тени улыбки исчезли, смытые внезапной волной решимости.

– Ясна… Это исключено, – прозвучало спокойно, но совершенно холодно.

– Почему? – выдохнула она, напряженно нахмурившись.

Он отвел взгляд в горящий камин. Его пальцы сжали перо так, что костяшки побелели.

– Прошлая поездка показала, насколько люди могут быть жестоки на слово, – он говорил отрывисто, подбирая слова. – И ладно, если бы речь шла только обо мне. Но, что еще хуже… – он сделал паузу, и его голос стал жестче. – Нет. Я не могу взять тебя с собой.

Напряжение в зале вдруг стало густым и тяжелым. Все тепло, щедро подаренное камином, казалось, вмиг вымерло, оставляя лишь сухую прохладу. Его слова висели между ними властным приговором. Очередной стеной. Видит ли он в ней пленницу в золотой клетке или все же равную? Сейчас этот жгучий вопрос вновь застыл в уме Ясны, неприятно накручивая, словно нити на катушку, все сомнения и тревоги.

Мирон больше не смотрел на нее, полностью погрузившись в свой список. Ясна в ответ опустила глаза на записи по оранжерее. Все эти планы, схемы будущего вдруг показались ей смешными и бесплодными. Какое имело значение, как обустроить клумбы, если она не может даже по-настоящему выйти отсюда? Не весной, когда всё кончится. Сейчас…

Тишина, наступившая между ними, была непривычно звонкой и ледяной, как удар хрусталя о камень. Он поправил свои бумаги и, не говоря больше ни слова, поднялся, вышел, оставив ее одну у мнимого тепла камина.

Вечером замок погрузился в жужжащую суету. По коридорам сновали слуги, выполняя распоряжения перед отъездом хозяина. Ясна, бродя бесцельно по опустевшим залам, наблюдала, как с зеркал и окон снимают последние покровы. Тяжелые бархатные занавеси, годами скрывавшие мир от обитателей замка и замок от мира, были отдернуты. Холодный блеклый свет позднего ноябрьского дня хлынул внутрь, озаряя пыльные снежинки воздуха, выхватывая из полумрака позолоту рам и потускневшую роспись стен. В залах витало ощущение обжигающей свежести, как бывает после глотка ледяной водицы. Но для Ясны это преображение замка было сродни снятию повязки с глаз – ее небольшой мирок становился четче, ярче, и в этом новом свете ее собственное одиночество проступало до боли осязаемо.

Она пришла в трапезную первой. Зал был неприветливо пуст. Камин едва тлел, словно и его силы были на исходе. Зубы стиснулись крепче, когда Ясна подходила к своему привычному месту напротив высокого кресла, как в дверях появился Мирон.

Он был собран, подтянут, его движения были быстры и точны, но в глазах читалась усталость от нескончаемых приготовлений.

– Хотел предупредить, что сегодня оставлю тебя за ужином одну. Надо закончить пару дел до отъезда, – сказал он чуть растерянно, рассматривая зал, словно что-то вспоминая. Он чуть нахмурил брови и замер, разглядывая место за столом Ясны. – Видимо, работники увлеклись моими поручениями, совсем запустили камин.

Совершенно неожиданно для нее самой он сделал три резких шага, приподнял за спинку ее тяжелый дубовый стул и переставил его вплотную, по правую руку от своего массивного, стоящего во главе стола. Глядя на этот переворот годами отточенных традиций в трапезной, глаза Ясны округлились, а слова потерялись где-то внутри. Теперь, при большом желании, она могла со своего места дотянуться до его тарелки, кубка, вилки. Она сжала край шерстяного платья и опустила взгляд, вопреки гордо приподнятому подбородку, который ни за что на свете сейчас не выдал бы тень нарастающего смущения.

Девицы-служанки тут же выпархнули из смежной комнатки и, не проявляя ни малейшего удивления, шустро перенесли столовые приборы на новое место. Мирон отвернулся в этот момент, делая вид, что поправляет манжеты рукавов, но Ясна успела заметить сдержанную улыбку и легкую краску, проступившую на его скулах.

– Так будет теплее, ближе к камину, – пробормотал он, избегая ее взгляда. – Сегодня смущать присутствием не стану. Оставим это мероприятие на другой день.

На этих словах он мельком кивнул и вышел, оставив Ясну одну. Она медленно опустилась на стул. Левый локоть почти касался резного подлокотника его места. Положив ладони на холодный полированный дуб, она зачем-то представила… Представила с пугающей отчетливостью, как он сидит вот здесь, совсем рядом. Как его руки находятся в паре движений от ее кистей. Как он поворачивает голову чуть набок, чтобы что-то сказать, и, как часто бывает, чуть щурясь, пронизывает ее своими голубыми глазами с янтарным ободком внутри. Как от него пахнет, неизбежно близко и таким привычным, Мироном, вот как мгновение назад, в библиотеке… Мысль ударила в виски, горячей волной накрыв всё тело невыносимым стыдом. Зачем она вообще думает об этом? Внутри колко царапало сожаление и, по-видимому, неуемный страх.

Ясна на мгновение прикрыла глаза, представив здесь Мирона в обличье зверя… Конечно, суть его осталась прежней, как и шутки, забота. Но вот привкус дружбы явно изменился. И ни за что