Мой дорогой муж - Оксана Сергеевна Головина

смотрела на имя, на даты, и в её голове, как осколки калейдоскопа, начали складываться все части этой запутанной истории. Все её предположения, выстроенные на сочувствии и догадках, рушились в одночасье. Она думала, что увидит здесь могилу, принадлежавшую матери Саши. И что эта неизвестная ей женщина была тем самым дорогим Вадиму человеком, о котором он так скорбел и хотел позаботиться об оставшейся дочери. Всю дорогу сюда, да и ранее, она всё гадала, кем же мог быть тот человек… Кого можно было любить настолько, чтобы противостоять всему миру и собственной семье. Оказывается, эта девочка всегда была его семьёй и родной кровью… Саша — племянница Вадима?..

Он никогда не упоминал Валентина… Выходит, Кирилл не был единственным братом. Валентин — старший сын Никитиных? Что же, чёрт возьми, происходило? Почему?.. Почему…

Саша молча положила цветы на могильную плиту. Она стояла, опустив голову, и в её маленькой фигурке было столько недетской скорби и достоинства, что у Виктории сжалось сердце.

— Мой отец. Наверное, стоило сказать тебе раньше… Прости, что я струсила.

Виктория подошла и встала рядом, положив руку Саше на плечо. Она не знала, что говорить. Любые слова казались лишними. Она просто стояла рядом, разделяя эту тихую скорбь.

— Больше тринадцати лет назад ему очень не повезло. Он встретил мою мать. Она причинила ему огромную боль и стала причиной его гибели. Так считает семья Вадима. И в этом я согласна с ними. Как бы это сказать? Человека ведь не обязательно толкать, чтобы он упал, верно? Можно обидеть его так, что он споткнётся и не сможет больше стоять. А когда упадёт, потому что больше нет сил, не подать ему руку. Просто смотреть или смеяться… Мне кажется, что это даже страшнее, чем если бы человек очень разозлился и толкнул. И отец, и мать Вадима имеют право ненавидеть. А старший брат справедливо боится повторения истории и боится потерять и младшего. Я дочь этой женщины и напоминание для них о том, что случилось. Я даже ей была не нужна. Она просто выбросила и сбежала. И вот теперь Вадим хочет меня удочерить. Хочет, чтобы я стала его семьёй по-настоящему. Но имею ли я на это право?

Саша посмотрела на неё пронзительным, взрослым взглядом.

— Он поссорился со всеми из-за меня. Отказался от всего. А теперь собирается взять на себя такую ответственность на всю жизнь. У него ведь должна быть своя жизнь. Своя семья…

Вот, значит, в чём причина… Виктория прерывисто вздохнула. Спрашивать подробности у ребёнка она бы не стала. И так всё становилось понятно. Они обе были теми, кого выбросили… И она так же думала о чьём-то праве ненавидеть, когда очередная жена любовника матери срывала на ней зло, выслеживая в школе или расписывая двери грязными словами…

Единственное, в отличие от Саши, она даже не знала имени своего отца. Отчество мать просто выдумала, когда оформляла документы при рождении. Но эта девочка… Она не должна видеть подобное. Не должна знать всей этой грязи.

— Ни у кого нет права ненавидеть тебя. Никто не имеет права судить тебя за действия другого человека, — твёрдо сказала Виктория, опускаясь перед ней на корточки и крепко беря её за плечи, чтобы заглянуть в глаза. — Скорбь — не оправдание для ненависти к невинному ребёнку. И никогда им не будет. Не смей сомневаться в этом. А если так случится, то пусть любовь Вадима станет для тебя лучшим напоминанием. Разве ты сомневаешься в нём? Ты не можешь стать частью его семьи из-за какой-то бумажки, Саш. Ты и так его семья и родной человек. И его решение — это не жертва. Это его выбор. И это не мешает ему иметь свою жизнь. Наоборот. Ты и есть его жизнь. А всё остальное… — она улыбнулась, — всё остальное приложится.

Виктория мягко подалась вперёд и обняла дрожащие плечи девочки.

— И знаешь что? Я думаю, твой папа был бы очень горд вами обоими.

Саша уткнулась ей в плечо и заплакала. Тихо, беззвучно, выпуская наружу всю ту боль и страх, которые она так долго носила в себе. А Виктория просто держала её, гладила по волосам и смотрела на простое имя, высеченное на камне.

Они пробыли на кладбище ещё какое-то время, пока слёзы Саши не иссякли, а её плечи не перестали дрожать. Солнце уже начало клониться к горизонту, окрашивая небо в тёплые, золотистые тона, когда они побрели обратно к выходу.

Обратная дорога прошла почти в полной тишине. Саша сидела рядом, тихо глядя в окно. Она выглядела уставшей, но в её взгляде больше не было той тяжести. Словно, выплеснув свою боль, она освободила место для чего-то нового и немного успокоилась. Виктория не стала её беспокоить, понимая, что сейчас девочке нужно было просто побыть в своих мыслях. Она сама думала о Вадиме. О той боли, которую он носил в себе столько лет. И о том, что эта маленькая девочка была для него не просто племянницей, а живым напоминанием о потерянном брате, последней нитью, связывающей его с самым светлым, что было в его прошлом.

По пути Виктория предложила свернуть к небольшой площади, в центре которой виднелось уютное кафе с яркой вывеской.

— Слушай, кажется, я умираю от голода, — сказала она как можно беззаботнее. — И мне срочно нужна доза сахара, чтобы восстановить силы. Ты со мной?

Саша перевела на неё взгляд, в котором промелькнуло удивление.

— Я угощаю, — добавила Виктория, подмигнув. — За наш маленький секрет.

Саша неуверенно улыбнулась.

— Хорошо.

Кафе было почти пустым. Они сели за столик у окна. Виктория заказала себе большой капучино и кусок шоколадного торта, а Саше — молочный коктейль с клубникой и гору воздушных венских вафель с шариком тающего ванильного мороженого и россыпью свежих ягод. Когда перед ними поставили тарелки, глаза Саши округлились.

— Ого… — выдохнула она, глядя на десерт.

— Считай это терапией, — усмехнулась Виктория. — Сладкое — лучшее лекарство от грустных мыслей.

Они ели, болтая о пустяках: о школе, о смешных видео с котами, кучу которых прислал Даня за последнее время, о том, что скоро лето. Виктория рассказывала забавные истории о Лене, и Саша смеялась — сначала тихо, почти несмело, а потом всё свободнее и искреннее. Виктория смотрела на её посветлевшее лицо, на то, как она с удовольствием ест, и чувствовала, как напряжение, повисшее между