Подарок для Императора - Алиша Михайлова

Списки обновлены. Виктор теперь везде значится первым. Думаю, ты оценишь.

И да. Больше. Никогда. Так. Не делай.

А.

«Никогда. Так. Не делай.» Я перечитала последнюю строчку, чувствуя, как в уголках губ начинает копошиться что-то вроде улыбки.

Мой желудок предательски заурчал, напоминая о себе. Но сначала — долг. Я отложила записку, подошла к двери и распахнула её.

В пустом, освещённом факелами коридоре, ровно посередине ковра, как самый преданный и уродливый в мире пёс, стоял тот самый шлем-грифон. Кто-то не просто отполировал его до блеска, а, кажется, отдраил каждую завитушку. Он тупо поблёскивал в огненном свете, его обломанный клык указывал прямо в мою грудь, а в пустых глазницах плясали отражения пламени.

Я втащила его внутрь и поставил на каминную полку. Он был уродлив, нелеп и теперь почти родной. Не просто трофей, а соучастник. Молчаливый свидетель того, что даже здесь, в этом мире церемоний, можно проломить стену. Пусть и головой, в буквальном смысле.

— Ну что, дружище, — сказала я, глядя на его блестящую морду. — Похоже, ты теперь мой пароль. Мой пропуск в клуб «тех, кто довёл императора до крика». Горжусь знакомством.

Наконец я добралась до еды. Сняла лепёшку-крышку и глубоко вдохнула аромат. Я ела медленно, чувствуя, как тёплая, простая пища по кирпичику собирает обратно моё растрёпанное «я». Запила терпким, холодным соком.

После, с наслаждением, я приняла почти что кипящую ванну, смывая с кожи остатки пота, и липкого ощущения чужих взглядов. Надела чистую, мягкую рубаху и, уже почти падая от усталости, подошла к груше.

Завтра — бал. Завтра — платье, музыка, его рука на моей талии и тысячи скрытых улыбок за веерами. Завтра — новая арена.

Я нанесла один, последний сегодня, точный, несильный удар.

БУМ.

Звук получился глухим, успокаивающим.

«До завтра, индюк, — подумала я, падая на подушки. — Ты прислал угрозу, ужин и вызов. Я приняла всё три. Кажется, это называется «взаимопонимание». Самого странного сорта.»

В темноте тускло поблёскивали только два объекта: позолоченная пасть грифона и тёмный силуэт груши, качающейся на канате. Два символа. Два якоря в этом безумном мире. И оба, по своему, были подарками от одного и того же человека. Самого напыщенного индюка в мире. Который, если хорошенько подумать, кроме своего трона, ледяных взглядов и таланта доводить меня до белого каления, похоже, не имел в этой жизни ничего по-настоящему своего. Хотя, стоп. «Доводить» — это не то слово. Мы не доводим. Мы сводим. С ума. Взаимно и с энтузиазмом. И, кажется, для него это так же ново и дико, как для меня танцевать при дворе. Грустно как-то, блин. Даже жалко птицу стало.

Я перевернулась на бок, закрыв глаза, и последней мыслью перед сном было чёткое, ясное понимание: завтра на балу я буду не просто телохранителем. Я буду его единственным живым, дышащим, раздражающим и абсолютно незаменимым напоминанием о том, что он — не просто император. А он, в свою очередь, будет моим единственным доказательством, что в этом мире можно на кого-то опереться, даже если этот кто-то ведёт себя как раненый медведь в посудной лавке.

А потом мы, скорее всего, снова разругаемся. Идеальный план.

Глава 8: Бал, клинок и сброшенная маска

Мысль о бале висела в воздухе моих покоев тягостным, надушенным облаком с тех самых пор, как император-индюк бросил это слово у фонтана. Одна ночь. Всего двенадцать часов между его «завтра — бал» и этим самым «завтра», которое наступило с пугающей пунктуальностью.

Честно говоря, я надеялась, что он одумается. Или что замок внезапно поразит эпидемия эстетической чумы, отменяющей все светские мероприятия из-за массового выпадения волос из напудренных париков. Но увы. Вселенная, похоже, решила, что моих страданий мало.

И вот он, час Х. Вечер, пропитанный запахом воска от тысяч свечей, тревогой и чем - то истерично-сладким, от чего першило в горле. Источником последнего была Лира, которая носилась по покоям, как белка в колесе, страдающая от приступа усердия.

— Госпожа, лепестки роз для ванны! — она высыпала в уже и без того переполненную купель очередную горсть чего-то розового, от чего вода приобрела подозрительный перламутровый оттенок. — Для мягкости кожи!

— Лира, моя кожа и так в порядке, — пробурчала я, сидя на краю этой благоухающей лужи и видя в ней своё бледное, обречённое отражение. — Она умеет принимать удары и не трескаться. Этого достаточно.

— О нет, госпожа! На балу кожа должна сиять! Как шёлк, натянутый на… на…

— На здоровенные кулачищи? — я зловеще пощёлкала костяшками, и звук странно резко прозвучал в благоухающей атмосфере. — Знаешь, мне кажется, мы говорим на разных языках. Ты — на языке «очей очарованья», я — на языке «правый хук в селезёнку». Давай остановимся на моём.

Но Лира уже было не остановить. Она вытащила из недр гардероба нечто пушистое и страшное, похожее на помесь ёршика для бутылок и призрака песца, точней того, что от него осталось.

— А это — щётка из меха снежной ласки! Для придания волосам объёма и лоска!

Я посмотрела на эту щётку, потом на свои волосы, не короткие, нет, но и не длинные, какие носят придворные дамы. Такие, что в повседневности я собирала их в низкий, небрежный хвост, а сейчас они, вымытые и высушенные, рассыпались по плечам беспорядочными, чуть вьющимися прядями, живущими своей жизнью.

— Объёма? — переспросила я, скептически окидывая взглядом и щётку, и своё отражение. — Лира, посмотри на них. Они как дикий кустарник после шторма. Их длина позволяет сделать три рабочих варианта укладки: «мокрые после душа и чёрт с ними», «взъерошенные ветром и ещё гордые этим» и «а, чёрт, сегодня спарринг, соберу в тугой хвост, чтобы не лезли в глаза». Какой тут, к лешему, объём? Чтобы им придать такую пушистую, томную пышность, нужно, чтобы каждый волосок забыл свою боевую биографию, распрямился, надулся от чванства и