Подарок для Императора - Алиша Михайлова

Величество, вы же сами приказали снять «пакость» при всех. Для наглядности. Разве не в этом была цель? Продемонстрировать полную несостоятельность выданного обмундирования? Я, как ответственный специалист, лишь следую приказу до конца. Как вы и учили. Беспрекословно.

Его плечи вздрогнули. Он обернулся. Его лицо было в сантиметре от моего. В глазах бушевала адская смесь из бешенства, паники и какого-то дикого, невозможного восхищения этой беспрецедентной наглостью. Он понял всё. Понял, что я его переиграла. Что его попытка поставить меня на место обернулась тем, что он сам оказался в дурацком положении защитника той, кого только что отчитывал. И что теперь весь совет видел, как его холодная маска треснула.

— Заткнись, — прошипел он так, что слышала только я. — И оденься. Или я закутаю тебя в этот плащ и протащу через весь замок, как мешок с картошкой. Это не приказ. Это ультиматум.

За его спиной стояла гробовая тишина. Никто не смел дышать. Виктор, наверное, молился всем богам, чтобы земля разверзлась. Я же позволила губам растянуться в медленной, непослушной улыбке. И ответила ему тем же шёпотом, горячим и тихим, как обещание:

— Угроза, милый? Нееет..., это не угроза. Это капитуляция. Ты уже проиграл этот раунд. И мы оба это знаем.

Медленно, не сводя с него глаз, взяла из дрожащих рук Лиры нагрудник. Не стала его надевать. Просто прикрылась им, как щитом. Этого было достаточно. Победа должна быть элегантной. Не нужно добивать поверженного противника. Особенно если этот противник, твой главный союзник, и завтра тебе предстоит прикрывая его спину от настоящих угроз.

— Цель инспекции достигнута, — громко объявила я, обращаясь уже к залу поверх его плеча. — Обмундирование признано не просто негодным, но и создающим чрезвычайные ситуации, нарушающие устав и… нормы приличия. Отчёт будет на вашем столе, Ваше Величество. С подробными иллюстрациями.

И, не дожидаясь ответа, я развернулась и пошла прочь по коридору, неся нагрудник перед собой, как трофей, с гордо поднятой головой, чувствуя на спине его взгляд, горячий, колючий, будто два ледяных шипа, впившихся между лопаток.

Коридор, к счастью, был почти пуст, но не тих. Из-за полуприкрытых дверей доносилось сдавленное хихиканье, шорох быстро отдергиваемых занавесок, приглушенный шепот, похожий на шипение перегретого чайника.

Новость, видимо, уже разнеслась, и все разбежались, как тараканы от света, но глаза остались, щелочки в дверях, блеск в темноте, давящий, незримый интерес. Воздух был густ от непроговоренных вопросов.

Только Лира семенила сзади, пытаясь накинуть мне на плечи хоть что-то, то ли платок, то ли своё собственное испуганное «ой».

— Госпожа, вы... вы... — она захлёбывалась, спотыкаясь о собственный язык, — Вас же... все видели...

— Видели? — я не обернулась, но голос прозвучал чётко, разрезая трепетную тишину коридора. — Отлично. Значит, цель достигнута. Инспекция должна быть публичной, иначе какой в ней прок? — я наконец остановилась перед тяжелой дубовой дверью своих покоев. — Я провела показательную инспекцию. И теперь пойду напишу исчерпывающий отчёт. Рекомендую тебе тоже составить. На тему «Как не падать в обморок, когда твоя госпожа решает устроить перформанс в духе «Скандал в благородном семействе» с элементами стриптиза». Пригодится. Особенно в этом цирке.

Двери моих покоев захлопнулись с таким облегчённым, глухим стуком, будто и они выдохнули, наконец отгородив меня от этого безумного мира. Я прислонила нагрудник к стене. Он, дурацкий и позорный, со скрипом съехал по камню и замер в неестественной позе, теперь выглядел почти по-домашнему, как нелепый, но дорогой сувенир. Как трофей, добытый в самой безумной битве не на жизнь, а на… на что, чёрт возьми, мы там сражались? На право быть идиотом в более дорогом костюме?

В углу всё так же мерно качалась груша. Её тяжёлая, кожаная тень плясала на стене в такт сквозняку, которого здесь вроде бы и не было. Молчаливое, кожаное напоминание о доме. И о том, кто его здесь повесил. Свет заходящего солнца, пробивавшийся сквозь высокое окно, золотил её бок, и на секунду она казалась не снарядом, а неким странным, священным идолом в храме абсурда.

Я скинула тапочки, почувствовав, как холодный камень приятно холодит разгоряченные ступни, подошла и положила ладонь на прохладную, упругую поверхность. Кожа отдавала запахом новой кожи, воска и… тишиной. Не здешней, гнетущей, а той, рабочей, наполненной стуком груш и скрипом канатов. Под пальцами она была живой, дышащей.

«Ну что, — мысленно сказала я миру вообще и себе в частности, чувствуя, как последние капли адреналина стекают по жилам, оставляя после себя приятную, сладковатую пустоту. — Сегодняшний раунд окончен. Гонг прозвучал. Счёт? По очкам — ничья. По нокаутам — у всех сотрясение мозга. Завтра — бал. Завтра — новая схватка. А пока...»

Вечером, когда первые звёзды, чужие и равнодушные, уже высыпали на бархат неба, в дверь постучали. На этот раз робко, по-лириному. Девушка вошла с подносом, и на её лице читалась смесь благоговейного ужаса и дикого любопытства.

— Госпожа, это… оттуда. — она многозначительно кивнула в сторону кабинета императора, ставя поднос. — Сказали, передать лично в руки и чтобы… чтобы вы съели, пока не остыло.

На подносе стояла не миска, а глубокая глиняная чаша, накрытая грубой лепёшкой вместо крышки. Из-под неё валил сногсшибательный пар, пахнущий копчёностями, дикими грибами и чем-то пряным, вроде можжевельника. Никаких «слёз луны». Это пахло лесом, дымом костра и… мужской кухней, если такая вообще существует. Рядом лежал увесистый кусок сыра и стоял кувшин с темно-рубиновым, почти чёрным соком, вишнёвым или ежевичным.

— И… это.... — почти шёпотом добавила Лира, сдувая с подноса невидимую пылинку, но её взгляд прилип к уголку, где из-под края лепёшки торчал уголок пергамента. — Мне велели ничего не трогать. Ни крошки, ни бумажки.

Она замерла в ожидании, но я лишь кивнула, усталостью давая понять, что пора оставить меня наедине с этой странной мирной весточкой. Лира, ловя мой взгляд, быстро скользнула к двери и выпорхнула, оставив в комнате лишь запах еды и звенящую тишину.

Первым делом — к записке. Я отодвинула чашу. Пергамент был маленьким, без печати, без вензелей. Просто сложенный пополам лист. Почерк — тот самый, угловатый, рвущий бумагу нажимом, будто слова высекались на камне.

Шлем у двери. Пусть стоит на виду.

Как напоминание о том, что бывает, когда