Не отпускай меня... - Елена Алексеевна Шолохова

Пока они разворачивались и отъезжали, она, прильнув к окну, смотрела на меня и плакала. Я тоже.

Уже дома я развернула кулек, который передала Алиса. Там были мои часы, фотоальбом, письмо, браслетик, сплетенный из бисера, россыпь ракушек и несколько купюр, наверняка все ее сбережения...

56

В реанимацию к Надежде Ивановне меня не пускали. И новости о ней я узнавала только от дяди Володи, когда приезжала в Железногорск.

— Состояние у нее тяжелое, но стабильное. Как я и говорил, ее нужно везти в Иркутск, пока не начались необратимые изменения.

Там же, в Железногорске, я смогла продать часы, а на вырученные деньги купила еще лекарства — те, что достал дядя Володя, заканчивались. Спасибо ему и за то, что он уже сделал. К тому же он договорился с главврачом третьей больницы, чтобы за Надеждой Ивановной был самый хороший уход, как за «своей».

А вот Лешу я все это время не видела. Знать бы хоть, где именно они работают, в каком коттеджном поселке. Правда, не уверена, что я отправилась бы к ним. Скорее даже, и не решилась бы ни за что. Но все равно, если бы знала, где он, было бы как-то спокойнее.

Скучала я по нему невыносимо. Ждала нашей встречи и одновременно боялась ее. Простил ли он меня или проклинает? Захочет ли меня видеть, быть со мной или прогонит?

Мне уже все равно, что здесь меня все ненавидят. Я почти привыкла, что всюду меня встречают гробовым молчанием, что смотрят на меня как на врага народа, что шепчут за спиной обвинения и злые слова. Лишь бы Леша простил. Вместе с ним я, кажется, что угодно вынесу и преодолею, а без него... без него я не смогу.

Дни тянулись мучительно долго, и тем не менее я не заметила, как кончилось бабье лето и наступил октябрь. Темнеть стало рано. Погода опять испортилась. С утра до вечера моросил дождь.

В такие дни тоска просто раздирала душу. Я едва находила в себе сил что-то делать. А к вечеру наваливалось такое безысходное отчаяние, что хоть волком вой. Хорошо хоть я набрала у дяди Володи книг по медицине. За чтением и коротала пустые вечера, а то бы точно умом тронулась. Когда я в последний свой приезд обмолвилась, что очень хотела бы учиться в меде, он неожиданно обрадовался и даже как-то воодушевился. И выдал мне несколько учебников из своей личной библиотеки.

Вот и сейчас я сидела с ногами в кресле и читала анатомию человека. За окном тарабанил дождь, вгоняя в сон. Ветер трепыхал кусок целлофана, которым я заклеила дыру в оконном стекле. Было уже очень поздно, я собиралась дочитать параграф и лечь спать, как вдруг уловила скрип калитки.

Я тотчас напряглась. Замерев, обратилась в слух. Может, показалось? Может, это ветер?

Но тут совершенно отчетливо хлопнула входная дверь. Сердце, екнув, чуть не выпрыгнуло из горла.

Откинув книгу, я вскочила с кресла и бросилась в коридор.

Это был Лёша! Он приехал! Наконец!

Я так хотела кинуться к нему на шею, обнять крепко-крепко, прижаться щекой к его щеке, я так истосковалась... Но, взглянув на него, резко остановилась, холодея внутри. Словно птица, которая налетела на стекло, и упала наземь со сломанными крыльями.

— Привет, — еле слышно вымолвила я.

— Привет, — ответил он сухо. Даже голос звучал не так, как раньше.

Леша не смотрел на меня. Совсем. А какое у него было лицо! Хмурое, каменное, темное от сдерживаемой ярости. От одного взгляда на него у меня внутри все съежилось.

Он не простил... Он меня ненавидит...

Ни слова не говоря, Лёша скинул обувь, разделся, пошел мыть руки. А я так и стояла в коридоре. Совершенно раздавленная. Лучше бы он кричал на меня, обвинял, грубил. Все, что угодно, лучше, чем это молчание.

Мы ведь почти месяц не виделись! Только я за это время измучилась от тоски по нему, а он... он стал совсем чужим.

Я заглянула на кухню, где Леша с каким-то даже остервенением вытирал полотенцем руки. И при этом так сильно стиснул челюсти, что под скулами проступили острые желваки.

— Ты… — начала я, но он швырнул полотенце и, словно не замечая меня, быстро вышел из кухни.

А я еще какое-то время беспомощно стояла на месте в полной прострации. Господи, неужели это конец? Казалось, в груди образовался огромный ледяной ком Он давил изнутри, выламывая ребра. Больно было даже дышать.

Когда я вернулась в комнату, Леша стоял у окна, глядя в ночную темень. Стоял молча. Не обратил внимания даже на заклеенную дыру в стекле.

Я чувствовала, что между нами пропасть, что он отгородился от меня неприступной стеной, но и молча ждать неизвестно чего, тоже уже не могла.

— Лёша, поговори со мной. Пожалуйста... - попросила я, едва не плача.

А он в ответ ни слова.

Я приблизилась, тронула его за руку. Он дернулся от моего прикосновения.

— Лёша, что-то случилось? С мамой? Или ты злишься на меня? Я понимаю, что очень виновата перед тобой и Надеждой Ивановной. Но... я не знаю, что мне делать... Скажи только, сможешь ли ты меня когда-нибудь простить?

— Ты можешь сейчас просто ко мне не лезть? Не трогать меня? — процедил он, даже не оборачиваясь. Руку, что лежала на подоконнике, сжал в кулак, да так сильно, что побелели костяшки. Злость, что исходила от него, сшибала волной.

Я отступила. Потоптавшись пару минут за его спиной, я ушла в нашу комнату. Села на кровать и горько заплакала. Я не нужна ему больше. Он даже говорить со мной до сих пор не может. Смотреть на меня не хочет. Прикосновения ему мои противны.

Я рыдала, захлебываясь слезами и бормоча: я не могу так больше, я так больше не могу...

А через несколько минут услышала, как хлопнула дверь. Выбежала в коридор ни Лёши, ни его куртки, ни обуви. Он ушёл.

Что ж, тогда и мне здесь не за чем больше оставаться....

57

Алексей

Ремонт подходил к концу. Даже не верилось. Целый месяц они с Николаем штробили, шпаклевали, грунтовали, красили, мастерили арочные проемы вместо обычных по заказу хозяина. Первые две недели дышали одной пылью, так что потом слезились глаза и от приступов кашля драло легкие.

Хорошо, что делать нужно было