Не отпускай меня... - Елена Алексеевна Шолохова

Дура, безголовая дура! Как я могла забыть про этот погреб? Как я могла оставить его открытым и уйти? Ведь знала же, что так делать нельзя, да и Леша не раз повторял...

Почему она не отзывается? Почему молчит? Господи, пожалуйста, пусть она будет жива!

Но подойти посмотреть я не могла, у меня даже шагу сделать не получалось. Я оцепенела в ужасе.

Наконец показался Лёша. Поднимаясь осторожно, он вынес на руках Надежду Ивановну. Тонкая рука ее свисала плетью. Голова была откинута назад, глаза закрыты, а на затылке виднелась кровь.

Я сдавленно вскрикнула и зажала рот ладонью. Меня всю затрясло. Что я наделала! Я ее убила?

Я хотела спросить его, как мама, но горло сковало спазмом, и не удалось вымолвить ни звука.

Не глядя на меня, Лёша быстро прошел мимо. На него было страшно смотреть. Столько безмолвного ужаса и отчаяния я увидела в его лице.

С мамой на руках он выбежал во двор, а потом и за ограду. А я так и не могла сдвинуться с места, будто меня парализовало. Лишь несколько минут спустя я сползла по стене на корточки и завыла, проклиная себя.

Это были самые страшные, самые тяжелые несколько часов. Я не знала, где Леша, не знала, что с Надеждой Ивановной. Я не понимала, как мне быть, что делать. Металась в пустом доме, не находя себе места.

Перед рассветом услышала, как у ворот остановился Колин уазик. Через минуту он вбежал в дом.

— Зоя! — крикнул меня с порога. — Не спишь? Где-то в серванте должны быть ее документы, посмотри, пожалуйста. Ну и Лехины тоже, на всякий случай.

Я достала, принесла ему.

— Коля, — выдавила я, губы дрожали. — Как Надежда Ивановна? Лёша унес куда-то маму, а я даже не знаю...

Он посмотрел на меня с сожалением.

— Лёха сначала к фельдшеру ее, тот сказал срочно в город везти. Ну мы и погнали с ним в Адмир. А оттуда ее уже на скорой в Железногорск повезли.

— Так все плохо?

Он пожал плечами.

— Она без сознания. Больше ничего не знаю.

— Это я виновата, — у меня вырвался горестный всхлип. — Это я не закрыла погреб.

— Это несчастный случай, не вини себя.

Я помотала головой.

— Нет, она из-за меня... Как представлю, что он упала... такая худенькая, хрупкая... ей ведь даже ходить было больно... а тут такое... и всё из-за меня.

— Да ты уж не вешай на себя всех собак, Зой. Ну любой мог так оплошать. Не казни себя. Ты ж не специально. Уверен, и Лёха это понимает, — утешал меня Коля. — Смысл искать виноватых? Сейчас лучше собраться с силами и что-то делать полезное.

— Да-да, ты прав, — шмыгнув носом, сказала я пристыженно. И правда, нашла время устраивать истерики.

— Коля, а ты сейчас туда? В Железногорск?

— Да.

— Можно я с тобой?

— Поехали. Только возьми еще какие-нибудь Лехины чистые вещи. А то на него одна дура уже раскрыла варежку за то, что он в спецовке был.

Утром мы приехали в Железногорск. К сожалению, Надежду Ивановну положили не к дяде Володе, а в третью клиническую. А там нас с Колей не пустили дальше приемного покоя. Сообщили только, что она в реанимации и состояние тяжелое. И даже эти крупицы Коля выспросил с трудом у девушки в регистратуре. Но вещи и документы у нас взяли, сказали, передадут.

* * *

Спустя два дня

Я опять сидела на кухне у бабушки. То есть у дяди Володи. Он обедал, а я ждала, когда он уже всё доест и расскажет новости. У него непреложное правило: когда он ест, он глух и нем.

Бабушка и передо мной поставила тарелку с борщом, но мне кусок в горло не лез. Все эти два дня я ходила как сомнамбула. Ни живая, ни мертвая. Бабушка пыталась меня как-то расшевелить (я это время оставалась у них), норовила покормить меня, занять хоть чем-то, но я слонялась как тень и потихоньку загибалась.

— Ты должна взять себя в руки! — внушала она. — Живи и радуйся жизни. Все невзгоды пройдут, всё наладится.

— Бабушка, ничего уже не наладится. Ты не понимаешь, что я наделала. Я чуть не убила маму человека, которого люблю, — изнемогала я. — И это никак не исправить. Я даже ничем помочь не могу.

Лешу за эти два дня я видела всего раз. Он практически дежурил там, возле реанимации. Я бы с радостью тоже дежурила, что угодно делала бы: ухаживала бы за Надеждой Ивановной, мыла полы, меняла судно, всё, что нужно. Но посторонних туда не пускали. А я посторонняя. Такой я себя теперь и чувствовала. Чужой, лишней, виноватой. Преступницей.

Леша меня прямо ни в чем не обвинял, и слова не сказал. Но мне и не нужны были слова, его отчуждение ощущалось даже на расстоянии.

— Зоя, — наконец покончив с обедом, тяжело вздохнул дядя Володя. — Утешить мне тебя нечем. Состояние у нее крайне тяжелое. Можно сказать, критическое. Переломы ребер, шейки бедра и открытая черепно-мозговая травма, это самое плохое. К себе я ее забрать не могу, да и нет в этом никакого смысла. Ей нужна операция, но здесь у нас такие не делают. Надо везти хотя бы в Иркутск, в областную. Там и оснащение, и нейрохирурги есть квалифицированные. Правда сейчас ее везти нельзя. Надо, чтобы состояние стабилизировалось. Ну и это всё, конечно, стоит немалых денег.

— Сколько? — выпалила я.

Дядя Володя назвал примерную сумму, и я судорожно сглотнула.

— Сколько? — переспросила я глухо.

Он повторил.

— И это только сама операция. А ей уже сейчас нужны препараты для поддержания. Я достал, сколько смог, передал туда, но этого не хватит. Знаешь ведь, нас теперь снабжают очень плохо. А в третьей больнице дела, думаю, обстоят еще хуже.

Обреченно простонав, я закрыла лицо руками.

— Ну что ты так пугаешь бедную девочку? — шепотом заворчала бабушка. — Она и так ходит как в воду опущенная.

— Ну а что? Говорю, как есть. Зоя, ты же можешь у Паши попросить. Он наверняка даст. Я, к сожалению, не могу помочь, дачу вон по маминой просьбе купил, все наши сбережения спустили на нее, еще и в долги влез... Но для твоего отца это ведь не проблема.

53

С начала сентября погода резко испортилась. Зарядили дожди, стало холодно. Но я все равно каждый день с утра до вечера пропадала в огороде. Убирала урожай. Это