Нерушимые узы - Джей Бри

Я предпочёл бы не вступать с ней в конфронтацию прямо сейчас, но я знаю, как много она значит для Грифона и Кирии. Тот факт, что она без вопросов привезла прах родителей Оли для своего сына, даже когда Генерал пытался запретить, тоже заставляет меня замедлить шаг. Я прикусываю язык и подхожу поговорить с ней.

— Есть ли ещё выжившие? Хоть кто‑нибудь?

Я качаю головой, уголки рта опускаются в отвращении, но я стараюсь этого не показывать — ещё одна уступка. Я не должен скрывать отвращение, которое испытываю к этой женщине, но делаю это ради Грифона.

— Почему ты пошла? Могла бы остаться здесь, просто отказаться уходить из дома. Он бы всё ещё бушевал по этому поводу, а остальные люди были бы здесь.

Это несправедливо с моей стороны. Вся катастрофа, которая произошла, не совсем её вина, но часть вины можно возложить на неё. Поскольку больше некому разделить это бремя, оно ложится целиком на неё.

Она вздыхает, выглядя на тридцать лет старше, чем неделю назад:

— Нет, он бы не стал. Он бы меня не послушал. Он никогда меня не слушал. Я могу сожалеть обо всём, что произошло, сколько угодно, но он никогда бы меня не услышал.

Её глаза наполняются слезами, и у меня сжимается сердце. Я видел, как Узы теряют своего Центральную. Видел это много раз, к сожалению. Они превращаются в пустые оболочки. Видно, что у оставшегося человека высосали всё хорошее. Вся прошлая радость забыта, и все будущие возможности тоже отняты. Нет надежды, что свет вернётся, нет шанса когда‑либо снова почувствовать что‑то позитивное.

Но это не так.

Это обычное горе — горе от потери кого‑то очень важного. Кого‑то, с кем делил жизнь и растил детей. Это не то же самое, что потерять часть своей души — что‑то настолько жизненно важное, что без этого жизнь теряет смысл.

Так мать Гейба не реагировала, когда умер его отец.

Стараясь не вызвать у неё подозрений, я достаю телефон и быстро отправляю сообщение Ноксу — то, что обычно мне уже не нужно делать благодаря ментальной связи. Я не хочу заставлять Оли хранить секреты от своих Уз, но и не хочу пока вовлекать Грифона. Сейчас я полагаюсь на технологии.

— Есть что‑нибудь, что я могу сделать? Что‑нибудь, кроме как сидеть здесь в камере и гнить?

Я бросаю на неё холодный взгляд и качаю головой:

— На самом деле нет. Все, кого можно было пощадить, отправились в Пустошь сражаться, но было слишком поздно. Тебе придётся подождать здесь, пока мы не решим, что с тобой делать.

Её брови опускаются, на лице читается замешательство:

— Что вы собираетесь со мной делать? Нет смысла держать меня здесь. Я была жертвой Сопротивления там, вы же знаете.

Я равнодушно пожимаю плечами:

— Ты останешься здесь, пока не будет принято решение. Я не могу просто выпустить тебя сейчас, когда мы все знаем, что ты думаешь о моей Привязанной и остальной Группе Привязанных Дрейвенов, не так ли? Мы не можем позволить кому‑то, кто участвовал в отступничестве, свободно разгуливать по улицам. Если с моей Привязанной что‑то случится… Что ж, тогда ты, возможно, наконец увидишь монстра, которым я могу быть.

Её челюсть слегка отвисает, она оглядывается по сторонам, но я продолжаю:

— Грифон отправился домой с нашей Привязанной, чтобы сообщить Кирии о смерти Генерала и о том, что мы нашли в Пустоши. Он заслуживает немного отдыха после всего, что произошло. У него нет времени спускаться сюда и нянчиться с тем, кто его бросил.

Она закрывает рот, открывает снова, но звука не выходит.

Я наклоняюсь вперёд и понижаю голос, в моём тоне ясно читается ярость:

— Ты сделала больше, чем просто оставила своих детей. Каждый раз, когда Генерал щёлкал пальцами из‑за того, что злился или ревновал из‑за чего‑то, что делал его сын, вместо того чтобы гордиться им, ты уходила. Ты говорила Грифону и Кирии, что делаешь это, чтобы увести его подальше от них, дать им передышку, — но ты даже не пыталась остаться рядом. Твой сын куда более понимающий, чем я когда‑либо буду. Верность значит всё, и у тебя её предостаточно — просто направлена она не на того человека. Теперь ты действительно можешь гнить здесь, мне всё равно.

Я разворачиваюсь на каблуках, а она хлопает ладонью по стеклу, чтобы привлечь моё внимание:

— Ты никогда не предпочтёшь кого‑то своей Привязанной, Дрейвен. Ты не можешь меня судить, пока сам не оказался в таком положении.

Я оборачиваюсь, смотрю на неё и качаю головой, осознавая, что Аурелия и Джерико наблюдают за всем этим разговором, — и понимаю, что мне уже всё равно. Я действительно потерял способность мириться с людской ерундой. Что‑то внутри меня сломалось и уже никогда не восстановится.

— Мне никогда не придётся делать такой выбор, потому что я никогда не допущу ситуации, когда придётся выбирать между моей Привязанной и моим ребёнком. Я пожертвую всем остальным вместо этого. Я никогда, никогда не поступлю так со своими детьми, и я уже знаю, что моя Привязанная чувствует то же самое, потому что она хороший человек… Самый лучший. Я никогда не поставлю себя выше них. Всё, что ты доказываешь, — это слабость своего характера. Надеюсь, ты сгниёшь здесь, но знай: если ты всё‑таки выйдешь, держись от меня как можно дальше, потому что это будет не по моей просьбе. Я позволю своим теням поглотить тебя в тот момент, когда они тебя увидят.

Я иду обратно по коридору, игнорируя вызов во взгляде Джерико, который прислонился к стене, отделяющей его от его Привязанной.

Я ненавижу их всех до единого.

Иногда мне хочется залить всё это помещение бензином и поджечь спичку — просто чтобы покончить со всем этим. Но некоторые вещи не так просты.

Я нахожу Узы бога сидящей за небольшим столом: ладони лежат на дереве, он наблюдает, как я вхожу. Он не пытается заговорить или прокомментировать только что увиденное представление. Просто смотрит, пока я, наконец, со вздохом не протягиваю руку к Круксу, предлагая ему своё тело в обмен на нужную мне информацию.

Крукс

Узы Бога выглядит слишком здоровым, сидя напротив меня, когда я беру контроль над своим сосудом. Слишком сытый, слишком ухоженный здесь, слишком избалованный — учитывая угрозу, которую он представляет для моей Вечной.

Я высказываю своё недовольство