Лекарка для Викинга - Маргарита Фуаро

учили держать. Защищать — значит удержать. Спасти — значит не отдать. Любить, возможно, для него тоже когда-то будет значить спрятать за стеной и поставить стражу.

А мне от этого хотелось бежать.

И остаться.

И именно это пугало больше всего.

— Хальвдан не должен был слышать, что меня могут отдать, — сказала я тише.

— Знаю.

— Он уже терял женщин.

— Знаю.

— Тогда перестаньте делать меня частью его потерь.

Эйрик закрыл глаза на один вдох.

Когда открыл, лицо снова было каменным, но в голосе появилась усталость.

— Я не умею отпускать то, что может спасти моего сына.

— А я не умею быть лекарством в чужих руках.

Между нами падал снег.

В доме снова засмеялись. Асгейр, наверное. Или кто-то из гостей. Смех показался далёким, будто из другого мира.

Эйрик тихо сказал:

— Научи.

Я не сразу поняла.

— Что?

— Как не держать тебя как вещь, если весь мой мир держится на том, что нужное надо удерживать.

Горло сжало.

Вот так он и делал хуже.

Не угрозами. Не приказами.

Такими словами.

Я отвернулась первой.

— Я сама ещё учусь не оставаться там, где меня держат.

Он не ответил.

И хорошо.

Потому что если бы ответил мягко, я могла бы не выдержать.

Сзади открылась дверь. Показалась Аста.

— Вара, — прошептала она. — Мальчишка с боком проснулся. Ему хуже.

Всё внутри оборвалось.

Я бросилась в дом.

Эйрик — за мной.

Политика, тосты, Ингрид, Хакон, Асгейр, слова о свободе и вещах — всё исчезло в один миг.

Остался только мальчишка за ширмой, его серые губы и слишком быстрое дыхание.

И я снова стала тем, чем этот мир разрешал мне быть без спора.

Руками, которые должны успеть.

Глава 24. Поцелуй не как победа

Мальчишка с раной в боку умирал тихо.

Это всегда хуже.

Когда человек кричит, ругается, хватает тебя за рукав и обещает проклясть весь твой род до седьмого колена — в нём есть сила. Плохая, рваная, перепуганная, но сила.

А этот лежал за ширмой и смотрел в потолок.

Губы серые. Дыхание мелкое. Кожа влажная, холодная. Под повязкой снова расползалось тёмное пятно.

Я опустилась рядом на колени.

— Имя.

Аста, стоявшая у изголовья, ответила за него:

— Торлейв.

— Торлейв, слышишь меня?

Его глаза дрогнули.

— Холодно…

Я стиснула зубы.

Опять.

Это слово я ненавидела уже почти физически.

— Одеяло. Ещё одно. Нет, не мех на лицо, Господи… к ногам. Аста, воду. Тёплую. Гудрун!

Гудрун появилась так быстро, будто стояла за ширмой всё это время.

— Что?

— Кровит снова. Мне нужен свет, чистая ткань, мёд, нож Коля, игла, нить. И Тора.

— Позову.

— Быстро.

Гудрун не стала спорить. Просто развернулась и пошла, уже на ходу раздавая приказы.

Эйрик стоял у входа за ширму.

После нашего разговора у двери я не успела даже понять, что чувствую. Только услышала про Торлейва — и всё остальное исчезло. Его слова, мои слова, Хакон, Ингрид, тосты, “нужна моему дому”, “научи”.

Теперь был пациент.

И кровь.

— Ты можешь помочь? — спросил Эйрик.

Вопрос прозвучал тихо.

Не “спасёшь?”.

Не “ты должна”.

Можешь.

Я почему-то услышала разницу.

— Попробую.

И сразу возненавидела это слово.

Попробую — значит, возможно, нет.

Эйрик вошёл ближе.

— Что делать мне?

Я подняла на него взгляд.

— Держать. Если скажу — давить. Если начнёт биться — не дать сорвать повязку. И не мешать.

— Хорошо.

Никаких обид.

Никакого ярла.

Просто человек, который встал рядом с кровью и ждал приказа.

Торлейв застонал, когда я сняла повязку.

Плохо.

Рана в боку открылась снова. Не страшная струя, но кровь шла ровно и упрямо. Возможно, сдвинулся сгусток. Возможно, внутри всё хуже, чем я надеялась. Возможно, всё, что я делаю, — временная заплатка на дырке, которую надо шить в нормальной операционной.

Но операционной не было.

Был Волчий дом, дым, очаг, люди за ширмой, снег за дверью и мой страх, который снова надо было затолкать куда-нибудь под рёбра.

— Давить сюда, — сказала я Эйрику, показывая место. — Сильно. Но не ломай его.

Он положил ладонь поверх ткани.

Торлейв закричал.

— Прости, — сказала я мальчишке. — Знаю. Потерпи. Нет, не так. Дыши. Смотри на меня.

Он метался глазами.

— Умру?

— Не сейчас. Я занята.

Аста всхлипнула, но тут же зажала рот.

— Аста, вода.

Она кивнула и поднесла чашу.

Я дала Торлейву несколько капель. Не больше. Его мутило. Плохо. Боль, потеря крови, страх — всё вместе.

Тора пришла с мешочком трав и лицом человека, который уже понял: ночь будет долгой.

— Что? — спросила она.

— Кровит. Нужно очистить край, снова наложить повязку. Возможно, придётся стянуть края.

— Шить?

Она сказала это не с ужасом.

С вопросом.

Мы прошли долгую дорогу от “не трогай грязными руками” до этого короткого “шить”.

— Если смогу, — ответила я.

Тора кивнула.

— Нить кипятили?

Аста быстро сказала:

— Да.

Я посмотрела на неё.

Она дрожала, но держалась.

— Молодец.

Эйрик не отрывал руки от повязки.

Кровь пропитывала ткань под его пальцами.

— Вара.

— Вижу.

— Он слабеет.

— Я вижу.

Слишком резко.

Но никто не обиделся.

У смерти плохие манеры. Рядом с ней людям приходится терпеть мои.

Я работала быстро.

Слишком быстро для страха и слишком медленно для крови.

Промыть. Убрать сгусток, который мешал. Проверить, откуда идёт. Прижать. Подложить чистую ткань. Мёд — немного, не как чудо, а как хоть что-то против грязи. Нить. Игла.

Торлейв кричал, пока у него были силы.

Потом перестал.

Вот тогда мне стало страшно по-настоящему.

— Нет, — сказала я. — Не уходи. Торлейв, слышишь? Открой глаза.

Он не открыл.

— Торлейв!

Эйрик посмотрел на меня.

— Дышит.

— Слабо.

Я наклонилась ближе. Дыхание было. Тонкое. Рваное. Но было.

— Держим, — сказала я. — Просто держим.

Не знаю, кому.

Им всем.

Себе.

Ему.

Ночь стала одной длинной нитью.

Кровь то останавливалась, то снова проступала. Торлейв то приходил в себя, то проваливался. Я заставляла его пить по капле, грела руки, ругалась, когда кто-то приносил слишком холодную воду, меняла ткань, проверяла живот, слушала дыхание, считала удары сердца пальцами на шее.

Эйрик держал.

Молча.

Сначала повязку. Потом плечи. Потом чашу. Потом самого Торлейва, когда того скрутило от боли. Его