Лекарка для Викинга - Маргарита Фуаро

class="p1">И от этого стало ясно: если мы сейчас продолжим, это будет не нежность. Не выбор. Это будет падение двух людей, которые слишком долго держались за край.

Я отступила.

На полшага.

Холод сразу вошёл между нами.

— Значит, ты умнее меня.

— Нет.

— Нет?

— Просто больше боюсь сделать больнее.

Я не ответила.

Потому что ответ был бы слишком честным.

За ширмой Торлейв тихо застонал. Я сразу повернулась к нему, но он просто шевельнулся во сне. Дыхание ровное. Пока.

Когда я обернулась обратно, Эйрик уже стоял дальше.

Правильно.

Неправильно.

Я сама не знала.

— Вара, — сказал он.

— Не надо.

— Я не прошу прощения за то, что хочу тебя.

Сердце ударило так сильно, что я почти пошатнулась.

Он продолжил тише:

— Я прошу время научиться хотеть так, чтобы не держать.

Это было слишком.

После такой ночи — слишком.

Я отвернулась, потому что иначе сделала бы ещё одну глупость.

— Иди, ярл. Пока я не решила, что обучение можно ускорить практикой.

Он выдохнул. Почти смех. Почти боль.

— Отдохни.

— Проверю Торлейва.

— Потом отдохни.

— Не начинай.

— Спрашиваю?

Я посмотрела на него через плечо.

Он действительно спрашивал.

Усталый, в крови, с серыми глазами, в которых теперь было не только власть и вина. Там была просьба. Непривычная. Неровная. Но настоящая.

— Попробую, — сказала я.

— Этого хватит.

Он повернулся к выходу.

И застыл.

У входа за ширму стояла Ингрид.

Не знаю, сколько она видела.

По её лицу — достаточно.

Она была без плаща, в тёмном платье, с расплетённой после сна косой. В руках держала чашу с водой. Наверное, принесла для раненого. Или для своего человека. Или просто шла мимо и услышала голоса.

Чаша в её пальцах не дрожала.

Вот что я заметила.

Не дрожала.

Она посмотрела на Эйрика.

Потом на меня.

На мою разбитую губу. На его кровь на руках. На расстояние между нами, которое было слишком маленьким для простого разговора и слишком большим для оправдания.

Ингрид медленно поставила чашу на ближайшую лавку.

— Торлейву нужна вода? — спросила она.

Голос ровный.

И от этого стало страшнее.

Я кивнула.

— Да.

— Хорошо.

Она вошла, взяла чистую ткань, смочила её и подошла к раненому мальчишке так спокойно, будто ничего не видела.

Эйрик стоял неподвижно.

Я тоже.

Только Аста, проснувшаяся у стены, смотрела на нас огромными глазами.

Ингрид осторожно промокнула губы Торлейва.

Потом сказала, не оборачиваясь:

— Мой отец проснётся скоро. К этому времени вам обоим стоит решить, что именно увидел дом этой ночью.

Никто не ответил.

За стеной Волчий дом начинал просыпаться.

Скрипели лавки, кашляли раненые, в очаг подкладывали дрова. Снег бился в дверь. Где-то далеко Хальвдан позвал Гудрун.

А я стояла за ширмой и понимала: поцелуй не спас ничего.

Он только сделал следующую боль неизбежной.

Глава 25. Болезнь среди детей

Утро началось не с Ингрид.

Хотя я ждала именно её.

После ночи за ширмой, после поцелуя, после её холодного: “К утру вам стоит решить, что именно увидел дом этой ночью” — я была уверена: она придёт. Вежливая, прямая, с тихим ударом в каждом слове. Скажет, что я стала угрозой союзу. Что Эйрик не имеет права хотеть. Что я не имею права быть желанной.

Я даже подготовила несколько ответов.

Плохих, резких, совершенно бесполезных.

Но первой пришла не Ингрид.

Первой в лечебную кладовую ворвалась женщина с ребёнком на руках.

Я не сразу узнала её. Лицо перекошено, волосы выбились из-под платка, платье мокрое у груди. Ребёнок висел у неё на руках тряпичной куклой. Маленькая девочка лет трёх, с влажными волосами, серым лицом и губами, потрескавшимися от жара.

— Лекарка! — женщина почти упала на колени. — Посмотри. Она горит. Всю ночь горит.

Я уже была рядом.

— На лавку. Быстро. Как зовут?

— Хельга.

Имя ударило странно — так звали мать Лив. Но сейчас это была просто девочка. Маленькая, горячая, опасно вялая.

Я коснулась лба.

Жар.

Сильный.

— Пила?

— Рвала.

— Понос был?

Женщина замерла.

— Что?

— Живот слабит? Вода из неё выходит?

Она побледнела ещё сильнее.

— Да.

Плохо.

Очень плохо.

Я осторожно приподняла веки. Глаза сухие. Кожа горячая, но пальцы холодные. Я нажала на ноготок — цвет возвращался медленно.

Обезвоживание.

Жар, рвота, понос.

В голове сразу выстроился список: вода, грязная пища, общая чаша, ручей, испорченное молоко, каша, которую стояла слишком долго, контакт с другими детьми.

— Аста! — крикнула я.

Она появилась почти сразу. После вчерашней ночи у неё были тени под глазами, но двигалась она быстро.

— Тёплая вода. Кипячёная. Много. Чистую ткань. Маленькую чашу. Гудрун позови.

Женщина всхлипнула:

— Она умирает?

Я посмотрела на ребёнка.

Та дышала часто, поверхностно. Не умирала прямо сейчас. Но если продолжит терять воду — может очень быстро.

— Пока нет. Но надо поить.

— Она не пьёт.

— Будем давать по каплям.

— Тора сказала, если рвёт, не надо мучить живот.

— Тора сейчас придёт и будет спорить со мной рядом, а не через тебя.

Женщина не поняла, но вцепилась в край лавки.

Девочка застонала.

Звук был слабый. Маленький. Страшный.

Я взяла чашу с тёплой водой, которую Аста принесла так быстро, будто держала её заранее, смочила губы ребёнка, потом дала несколько капель.

Хельга сглотнула.

Хорошо.

Ещё капля.

Ещё.

Мать смотрела так, будто я вытягивала жизнь ниткой из воды.

Может, так и было.

Гудрун вошла через несколько мгновений.

— Что?

— Болезнь живота. Жар. Рвота. Понос. Нужно узнать, есть ли ещё дети с таким.

Она сразу поняла.

Не болезнь — опасность для дома.

— Сколько времени?

— У этой с ночи. Может, дольше. Спроси женщин. Кто ел то же? Кто пил из той же чаши? Кто ходил к ручью? Детей с похожим — ко мне, но не всех сразу в одну кучу. И здоровых держать дальше.

— Матери не отдадут детей.

— Я не прошу отдать. Я прошу не складывать больных и здоровых в один меховой мешок у очага.

Гудрун сжала ключи.

— Говори проще.

— Если ребёнок рвёт и пачкает всё вокруг, болезнь может перейти к другому через грязные руки, воду, чашу, ткань.

— Невидимая грязь?

— Да.

Она выругалась.

Но уже не надо мной.

Через час лечебная кладовая перестала быть кладовой.