Лекарка для Викинга - Маргарита Фуаро

невинна, пусть докажет это не перед тобой, ярл. Не перед твоим страхом за сына. Не перед желанием, которое уже видит весь дом.

У меня сердце провалилось.

Ингрид у входа не шевельнулась.

Хакон чуть повернул голову.

Асгейр опустил глаза, пряча улыбку.

Вот оно.

Поцелуй уже стал оружием.

Быстрее, чем я успела пожалеть.

— Хравн, — сказал Эйрик очень тихо.

— Нет, ярл. Сегодня говорить должен не только ты. Умер ребёнок. Болезнь ходит среди детей. Люди боятся. Если ты запретишь им вопрос, страх станет гнилью под полом.

Он повернулся к толпе.

— Я требую тинг.

Снег падал.

Медленно.

Белое на грязное.

Тинг.

Слово прошло по людям волной.

Не суд у двери. Не камни. Не вода прямо сейчас. Порядок. Закон. Место, где страх можно назвать волей богов и приговором рода.

У меня пересохло во рту.

Гудрун сжала мои плечи сзади.

Не ласково.

Чтобы я не шагнула вперёд.

— Если она невинна, — продолжил Хравн, — пусть скажет перед людьми, что её знание от света, а не от мёртвого кургана. Пусть объяснит, почему дети умирают после её прихода. Пусть ответит за Лив Торстейндоттир, за болезнь Хальвдана, за красную ткань, за Орма у кургана, за всё, что вошло в дом вместе с ней.

Я закрыла глаза.

Он связал всё.

Детскую болезнь. Лив. Хальвдана. Курган. Орма. Ткань.

Правду и ложь в один узел.

Такой узел не развязать в крике у двери.

Эйрик молчал слишком долго.

Толпа ждала.

Хакон наблюдал.

Ингрид тоже.

Сигрун появилась за спиной Бьёрна, с ножом у пояса. Коль стоял рядом, мрачный, как чёрная стена. Если бы началась драка, они бы встали за нас. За меня? За Руну? За порядок? Неважно. Но драка означала бы кровь своих.

Эйрик это понимал.

И Хравн понимал.

Поэтому улыбался глазами.

— Тинга не будет сегодня, — сказал Эйрик.

У меня сердце на миг ударило с надеждой.

На миг.

— Будет, — продолжил он, — когда больные дети переживут ночь. Когда мёртвого сына Олава проводят по обычаю. Когда люди смогут говорить не камнями.

Надежда осела.

Не отказ.

Отсрочка.

Опять отсрочка.

Моя жизнь в этом мире всё время была отложенной смертью с разными причинами.

Хравн склонил голову.

— Значит, ты согласен, что суд нужен.

Эйрик посмотрел на него.

— Я согласен, что мой народ должен получить ответ.

Толпа загудела. Уже иначе. Не как зверь у двери. Как люди, которым дали дорогу, по которой можно идти.

К воде.

К тингу.

К приговору.

Гудрун тихо сказала:

— Дурак.

Я не поняла, про кого.

Может, про Эйрика.

Может, про Хравна.

Может, про весь этот мир.

Эйрик повернулся к людям.

— Разойтись. Кто бросит ещё один камень в лечебную кладовую — ответит передо мной. Кто мешает лечить детей — ответит перед родителями тех, кто выживет. Кто пойдёт за Хравном к тинг-камню — пойдёт не сегодня.

Хрольд хотел сказать что-то, но Олав положил ему руку на плечо.

— Хватит.

И это слово сделало больше, чем приказ ярла.

Толпа начала расходиться.

Не быстро.

Не покорно.

Люди уходили так, как уходит страх, которому пообещали вернуться за ответом.

Оставляя за собой грязный снег, следы сапог и камни у моей двери.

Эйрик ещё несколько мгновений стоял снаружи. Потом повернулся к кладовой.

Наши взгляды встретились через щель.

Я не знала, видел ли он меня хорошо.

Я его видела.

И хотела только одного: чтобы он сказал глазами “нет”. Что не отдаст меня на суд страха. Что найдёт другой путь. Что услышал наконец, как мне осточертело быть отложенной казнью.

Но он смотрел как ярл.

Не как мужчина, который ночью учился спрашивать.

Как человек, считающий дом, кровь, народ, союз, ребёнка, зиму.

И меня среди всего этого.

Одной из тяжестей.

Дверь со стороны дома открылась.

Вошла Ингрид.

Тихо. Без стука.

Она посмотрела на Руну, на Асту, на Гудрун, на меня.

Потом на камень, пробивший кожаную ставню и лежащий на полу среди осколков чаши.

— Мой отец скажет, что Эйрик слаб, — сказала она.

Гудрун резко повернулась:

— Твой отец много чего говорит.

— Да. И многие слушают.

Ингрид подошла ближе к двери и посмотрела наружу.

— Хравн получил почти всё, что хотел. Толпа не убила Вару, значит, он не испачкал рук. Эйрик согласился на тинг, значит, страх получил законное место. Хакон увидел, что Волчий дом трескается. Асгейр увидел, где нажимать.

— А ты что увидела? — спросила я.

Она повернулась ко мне.

— Что ты стоишь в центре трещины и всё ещё думаешь, что можешь лечить дом, который сам заносит над тобой нож.

— Очень бодрое наблюдение.

— Правдивое.

Руна вдруг сказала:

— Она спасла детей.

Голос у неё дрожал, но она стояла прямо.

Ингрид посмотрела на неё.

— Да.

— Тогда почему суд?

— Потому что один умер.

— Но пятеро живы!

— Люди считают мёртвых громче, чем живых.

Руна сжала губы.

— Это неправильно.

— Да, — сказала Ингрид. — Но это власть горя. Её нельзя исправить правильным счётом.

Я смотрела на неё и снова ненавидела за то, что она права.

Гудрун подошла к двери и подняла с пола камень.

Тяжёлый, мокрый, с прилипшей грязью.

Она сунула его мне в руки.

— Держи.

— Зачем?

— Чтобы запомнила. Дом принимает не тогда, когда даёт ключ. Дом принимает, когда ты держишь его стены, а он всё равно бросает в тебя камни — и ты решаешь, остаться или нет.

Камень лёг в ладонь холодной тяжестью.

— Очень вдохновляюще.

— Я не скальд.

Аста тихо спросила:

— Что теперь будет?

Никто не ответил сразу.

Потому что все знали.

Тинг.

Слова мужчин.

Голоса людей.

Хравн.

Хакон.

Асгейр.

Эйрик, который будет искать путь между моей жизнью и своим домом — и может снова выбрать не так, как я смогу простить.

Снаружи снег начал заметать следы толпы.

Но камни у двери остались.

Я посмотрела на них.

Потом на свои руки.

Те самые руки, которые всю ночь держали детей, воду, чаши, смерть, маленькие горячие ладони. Руки Лив. Руки Вары. Руки женщины, которую опять поведут доказывать, что она имеет право жить.

— Когда? — спросила я.

Гудрун поняла.

— После погребения. Завтра к вечеру, если Хравн дожмёт.

— Дожмёт, — сказала Ингрид.

Я кивнула.

Внутри стало странно тихо.

Не спокойно.

Просто всё лишнее ушло.

Страх остался. Усталость. Злость. И где-то