Лекарка для Викинга - Маргарита Фуаро

Толпа загудела.

— Она разделила матерей и детей, — продолжил Хравн. — Она велела не касаться больных, будто любовь матери грязнее её рук. Она выливала молоко, отнимала чаши, запрещала старые травы. А теперь ребёнок Олава лежит холодный.

Я сжала кулаки.

Так точно.

Он говорил правду — и выворачивал её до лжи.

Да, я разделяла. Да, выливала. Да, запрещала. Да, ребёнок умер.

Он просто вытащил из всего этого причины, воду, грязь, потерю жидкости, поздний приход, и оставил форму, которую легко ненавидеть.

— Откройте! — крикнул кто-то. — Пусть выйдет!

— Пусть вода решит!

Аста побледнела.

— Они правда могут?

— Могут, — сказала Гудрун.

Очень спокойно.

Слишком спокойно.

Я повернулась к ней.

— Вы не утешаете.

— Утешать буду после того, как выживем.

Руна вдруг сказала:

— Я скажу отцу.

— Нет, — резко сказала я.

— Он придёт.

— Если ты выйдешь, тебя затопчут.

— Но…

— Руна, нет.

Она сжала ткань так, что пальцы побелели.

— Я не боюсь.

— Я знаю. Поэтому и говорю нет.

Её губы дрогнули.

Я подошла к ней и взяла ткань из рук.

— Бояться — не стыдно. Стыдно давать страху держать твою голову вместо тебя. Сейчас твоя голова говорит: стоять дальше от двери.

— А твоя?

Я усмехнулась.

Плохо, криво.

— Моя голова иногда уходит пить чай и оставляет вместо себя язык.

Аста всхлипнула и вдруг коротко рассмеялась. Совсем тихо. На грани плача.

Хорошо.

Смех — значит, ещё не сломались.

Снаружи опять ударили камнем.

На этот раз в маленькое оконце. Кожа, натянутая вместо ставни, дрогнула, крепление сорвалось, внутрь посыпался снег и грязь.

Руна вскрикнула снова.

Аста закрыла её собой.

И во мне что-то оборвалось.

Не от страха.

От злости.

Я рванулась к двери.

— Хватит.

Гудрун перехватила меня обеими руками.

— Назад.

— Там больные дети!

— Знаю.

— Если они ворвутся, они разнесут всё. Воду, ткани, травы. Там Хельга. Там младенец Йорунн может заразиться, если их притащат…

— Поэтому ты не откроешь дверь.

— Я могу им объяснить!

— Нет, Вара. Ты можешь дать им лицо.

Я замерла.

Гудрун держала меня крепко. Ключи на её поясе звенели от каждого нашего движения.

— Сейчас они бьют в дверь, — сказала она тихо. — Если ты выйдешь, они будут бить в тебя. И тогда Эйрик или должен будет убивать своих людей, или смотреть, как они убивают тебя. Не ставь его перед таким выбором.

— Так пусть Хравн ставит?

— Хравн уже поставил.

Вот именно.

Он был снаружи. Спокойный. Чистый. Без крови на руках. Без мёртвого ребёнка в памяти. Словами поднимал людей, а потом скажет: “Я только говорил”.

Я вдруг поняла, почему он опаснее Орма.

Орм бил сам.

Хравну не надо было.

Шум снаружи изменился.

Не стих.

Сместился.

Послышались другие голоса. Грубые. Мужские. Команды. Лязг оружия.

Гудрун отпустила меня.

— Эйрик.

Я подошла к щели у стены, но уже осторожно.

Снаружи, в сером утреннем свете, перед толпой стоял Эйрик.

Не один. С ним были Бьёрн, несколько воинов, Свейн, Коль — без молота, но с таким лицом, что молот был не нужен. Сколль рычал у ног ярла, низко, глухо. Толпа отступила на несколько шагов, но не разошлась.

Людей было больше, чем я думала.

Мужчины. Женщины. Матери с красными глазами. Олав стоял впереди — молчаливый, огромный, с лицом человека, из которого вынули всё, кроме боли. Рядом с ним — тот, чей голос кричал первым. Человек Асгейра. Я уже видела его у очага.

Асгейр стоял чуть в стороне.

Не в толпе.

Не с Эйриком.

Там, где удобно видеть обе стороны.

Ингрид и Хакон стояли у входа в большой дом под навесом. Не вмешивались. Наблюдали.

Очень политично.

Эйрик поднял руку.

Толпа не сразу замолчала.

Вот это заметили все.

Включая Хакона.

Включая Хравна.

Включая меня.

Эйрик тоже.

— Кто бросил первый камень? — спросил он.

Голос был негромкий.

Но снег будто стал падать тише.

Никто не ответил.

— Кто? — повторил он.

Мужчина рядом с Олавом поднял подбородок.

— Я.

Бьёрн шагнул вперёд, но Эйрик остановил его взглядом.

— Имя.

— Хрольд.

— Почему?

Хрольд ткнул пальцем в сторону моей двери.

— Потому что там сидит ведьма, а наши дети умирают!

Толпа загудела.

— Мой сын умер, — вдруг сказал Олав.

Все стихли.

Даже Хравн.

Олав не кричал. Смотрел только на Эйрика.

— Мой сын умер у неё на руках.

Эйрик молчал.

Я за дверью тоже.

Олав медленно повернул голову к лечебной кладовой. Я знала, что он не видит меня, но всё равно почувствовала этот взгляд.

— Она держала его, — сказал он. — Когда я уже не мог. Она держала.

Хрольд резко повернулся к нему:

— Олав…

— Молчи.

Одно слово.

Тяжёлое, как камень.

Олав снова посмотрел на Эйрика.

— Я не знаю, ведьма она или нет. Я знаю, что мой мальчик мёртв.

Это было страшнее обвинения.

Потому что честнее.

Хравн вышел вперёд.

— Именно поэтому людям нужен ответ, ярл.

Эйрик повернулся к нему.

— Ответ даёт тот, кто знает болезнь.

— Болезнь? — Хравн поднял руки. — Когда дети горят один за другим? Когда мать не смеет коснуться ребёнка, потому что чужая женщина велела? Когда вода, молоко, хлеб и сама любовь объявлены грязью?

— Она спасла пятерых, — сказал Эйрик.

— И один умер.

— Один умер, потому что его принесли поздно.

Толпа дрогнула.

Олав закрыл глаза.

Я вцепилась пальцами в край полки.

Не надо.

Не так.

Сказать это при отце — значит ударить по живой ране.

Хравн ухватился сразу.

— Слышите? Теперь виноват отец. Потом мать. Потом Тора. Потом каждый, кто не поклонился её новому знанию. Так ведьма всегда уходит от воды: перекладывает смерть на живых.

— Я сказал факт, — отрезал Эйрик.

— Ты сказал больному отцу, что он сам принёс смерть сыну.

Эйрик застыл.

И я поняла: Хравн попал.

Не в меня.

В него.

В власть ярла.

В ту самую точку, где справедливость и жестокость различаются только голосом.

Гудрун тихо выругалась рядом.

— Он его ведёт.

— Куда?

— Туда, где ярл либо ударит годи, либо проглотит оскорбление.

Оба варианта плохие.

Эйрик не ударил.

Но рука его легла на рукоять меча.

Хравн заметил.

И сделал шаг ближе.

— Если женщина