Лекарка для Викинга - Маргарита Фуаро

под ними — холодное, ясное понимание: если я снова позволю им решать, жить мне или нет, это никогда не закончится.

Сегодня тинг.

Завтра вода.

Потом ещё один мёртвый ребёнок, ещё одна болезнь, ещё одна песня, ещё один человек, которому будет удобно бросить камень.

Я сжала камень в ладони.

— Мне нужно проверить детей, — сказала я.

Гудрун посмотрела на меня внимательно.

— Сейчас?

— Сейчас.

— После этого?

Я посмотрела на дверь, за которой только что кричали моё чужое имя.

— После этого я подумаю, сколько ещё раз позволю им откладывать мою смерть.

И пошла к больным детям.

Потому что пока они дышали, я всё ещё была лекаркой.

Даже если завтра снова стану ведьмой.

Глава 27. Не сказанное «нет»

После толпы в доме стало тише.

Не спокойно.

Именно тише.

Люди говорили вполголоса, будто боялись, что слова снова превратятся в камни. Дети лежали в моей кладовой и за ширмой у очага. Кто-то спал. Кто-то хныкал. У Хельги жар наконец начал спадать, и её мать сидела рядом с таким лицом, будто боялась моргнуть и потерять это маленькое чудо.

Я проверяла каждого по кругу.

Лоб. Губы. Пульс. Дыхание. Кожа на животе. Сколько выпил. Сколько вырвало. Кто сходил под себя. Кто попросил воды сам.

Пять живых детей.

Один мёртвый.

Опять этот счёт.

Я могла объяснить себе причины. Поздно принесли. Сильное обезвоживание. Усталость. Нехватка нормальных растворов, капельниц, лаборатории, чёртовой детской реанимации.

Но в голове всё равно сидело другое: маленькая рука, которая уже не сжимает пальцы.

И снаружи — камни.

Они лежали у двери, куда их собрала Гудрун. Не убрала. Именно собрала. Тяжёлые, мокрые, грязные.

— Зачем оставили? — спросила я, когда в третий раз зацепилась взглядом за эту кучку.

Гудрун даже не повернулась.

— Чтобы никто не сказал, что ничего не было.

— Прекрасно. Местный музей народной благодарности.

— Ты злишься — значит, ещё стоишь.

— Я уже не уверена, что это плюс.

Она посмотрела на меня так, как умела только она: без мягкости, но с вниманием.

— Это всегда плюс, пока тебя не несут ногами вперёд.

— Спасибо. Вы как тёплый плед, только с иглами.

— Пледы размягчают.

— А вы нет?

— Нет.

Это было почти утешение.

Потом у двери появился стражник.

Новый.

Не тот, что стоял утром. Этот был шире, старше, с бородой, в которой уже серебрилась седина. Он не смотрел на меня как на ведьму. Он смотрел как на задачу.

Я сразу поняла.

— Нет.

Гудрун вздохнула.

— Ты ещё не знаешь, что это.

— Знаю. Усиленный надзор. Для моей защиты. То есть меня заперли, но вежливо.

Стражник неловко кашлянул.

— Я у двери. Если кто подойдёт…

— Ты не при чём, — сказала я. — Просто стоишь там, где обычно стоит засов.

Он нахмурился, но промолчал.

Гудрун тихо сказала:

— Это лучше, чем толпа.

— Знаю.

И ненавидела именно это.

Потому что здесь почти всё было лучше, чем толпа, вода, нож, болезнь, голод, смерть. И каждый раз мне предлагали выбрать меньшую клетку и быть благодарной, что она не с шипами.

Я прошла к полке, поправила чистые ткани. Руна сидела в углу и клевала носом. Аста пыталась заставить её лечь, но девочка упрямо шептала:

— Я не сплю.

— Конечно, — сказала я. — Ты просто моргаешь всем телом.

Руна открыла глаза.

— Я могу ещё помогать.

— Ты уже помогла. Теперь спи.

— Отец будет злиться?

— Очень. Но сначала он будет рад, что ты не заболела.

— А потом?

— Потом будет злиться.

Она чуть улыбнулась и всё-таки опустила голову на свернутую шерсть.

Аста укрыла её краем плаща. Движение было такое осторожное, почти материнское, что у меня больно сжалось в груди.

Аста заметила мой взгляд.

— Что?

— Ничего. Ты хорошо справляешься.

Она опустила глаза.

— Трэли хорошо справляются, когда боятся.

— Нет. Люди хорошо справляются, когда выбирают не бросить других.

Она долго молчала.

Потом тихо спросила:

— Тебя правда будут судить?

Я посмотрела на дверь.

На стражника за ней.

На камни у порога.

— Да.

— Но ярл не даст…

Она не закончила.

И правильно.

Потому что я уже слышала это слишком много раз.

Ярл не даст.

Ярл защитит.

Ярл решит.

Ярл скажет.

А потом ярл стоял перед толпой и говорил не “нет”, а “позже”.

Позже суд.

Позже страх.

Позже вода.

Смерть с отсрочкой всё равно смерть.

— Мне нужно проверить Хальвдана, — сказала я.

Гудрун резко подняла голову.

— Он спит.

— Я посмотрю и уйду.

— Эйрик велел…

— Эйрик много чего велел.

— Вара.

В её голосе было предупреждение.

Я остановилась.

— Я не к ребёнку лезу. Я лекарка. В доме болезнь среди детей. Я должна его проверить.

Гудрун сжала губы.

— Я пойду с тобой.

— Конечно. А за нами стражник, ещё Бьёрн, и пусть Хравн с факелом, чтобы полная процессия.

— Не язви. Я устала.

— Я тоже.

Мы посмотрели друг на друга.

И обе промолчали.

Потому что усталость не делает нас мягче. Она только убирает лишние слова.

Хальвдан не спал.

Он сидел на лавке, завернувшись в мех, и смотрел в огонь. Рядом действительно стоял Бьёрн — огромный, хмурый, с видом человека, которому поручили удержать море в чашке.

Увидев меня, Хальвдан сразу встал.

— Нельзя, — сказала я.

Он замер.

— Я не болен.

— Пока. И я хочу, чтобы так осталось.

Я подошла, села рядом, коснулась его лба. Нормальный. Чуть усталый, но без жара. Горло чистое. Дыхание ровное. Кашель слабее.

Хорошо.

Хотя это слово сегодня звучало почти неприлично.

— Ты уходишь? — спросил он.

Я замерла.

Бьёрн очень внимательно посмотрел в огонь.

Гудрун сделала вид, что поправляет мех на другой лавке.

— Кто тебе сказал? — спросила я.

— Никто. Просто все говорят так, будто тебя уже нет.

Господи.

Этот ребёнок был слишком маленьким, чтобы так слышать взрослых.

— Я пока здесь.

— Это не ответ.

Да. Весь в отца.

Я вздохнула.

— Хальвдан…

— Тинг — это где решают, кого убить?

Бьёрн тихо выругался.

Гудрун резко сказала:

— Кто сказал тебе это слово?

— Все.

Конечно.

Дети слышат всё. Особенно то, что взрослые стараются прятать плохо.

Я убрала руку с его лба и сложила