Лекарка для Викинга - Маргарита Фуаро

— Это приказ?

— Нет. Условие.

— Ты любишь это слово?

— С недавних пор. Очень полезное.

Мы смотрели друг на друга несколько вдохов.

Потом Ингрид кивнула.

— Пусть остаётся. Если знает цену услышанному.

Аста побледнела, но не ушла.

Мне это не понравилось. Ингрид не угрожала прямо. Не повышала голос. Но каждое её слово ложилось так, будто уже знало дорогу к чужой слабости.

— Вы пришли говорить о вчерашнем? — спросила я.

— О фразе моего отца?

— О “чистом доме без ведьм у очага”? Да. Она довольно трудно забывается.

— Отец говорит тяжело, но не всегда несправедливо.

— Удобная дочь.

Её глаза стали холоднее.

— Осторожно, Вара. Я не Хравн, чтобы ты могла выиграть спор смелостью.

— А чем с вами выигрывают?

— Обычно не выигрывают.

Я невольно хмыкнула.

— Приятно познакомиться.

Она не улыбнулась.

— Ты думаешь, мой отец приехал отнять у тебя место?

— Я не думала, что у меня есть место, которое можно отнять.

— Тогда ты глупее, чем кажешься.

Вот теперь я разозлилась.

Не сильно. Ровно настолько, чтобы не дать усталости задавить меня обратно на лавку.

— Моё место — возле тех, кто кровит, горит от жара или не может дышать. Если вашему отцу оно мешает, пусть попробует сам закрыть рану на шее грязной песней о чистом доме.

Мальчишка на лавке тихо сказал:

— Она может.

— Что? — спросила Ингрид.

— Закрыть. Рану. Не песней.

Я закрыла глаза.

— Спасибо за отзыв, но тебе надо спать.

Он тут же притворился спящим.

Плохо.

Ингрид посмотрела на него. Потом на Асту. Потом снова на меня.

— Вот об этом я говорю.

— О чём?

— Они отвечают за тебя.

— Нет. Они просто…

— Они отвечают за тебя, — повторила она. — Раненый мальчишка. Трэлль-девка. Женщины у очага. Сын ярла.

Хальвдан.

Имя не прозвучало, но в комнате стало теснее именно от него.

— Хальвдан ребёнок, — сказала я.

— Хальвдан наследник.

— Он и то и другое.

— Для тебя — да. Для дома — сначала наследник.

— Может, в этом и проблема.

Ингрид медленно подошла к маленькому очагу. Протянула руки к теплу, хотя не казалась замёрзшей.

— Меня с детства учили входить в чужие дома.

Я молчала.

Она смотрела на огонь.

— Учили, что сначала нужно узнать, где стоит хозяйка. Кто держит ключи. Кто кормит детей. Кто решает, какую чашу поставить гостю, а какую убрать от глаз. Кто может остановить ссору раньше мужчин. Кто помнит, в каком сундуке лежит лишнее зерно, и кто знает, у какой женщины муж слишком часто пьёт.

Она повернула голову ко мне.

— Мужчины думают, дом держится на их мечах. Иногда это правда. Но чаще дом держится на тех, кто знает, где вода, ткань, соль и страх.

Мне стало неприятно.

Потому что она говорила вещи, которые я уже начала понимать сама. Только у меня на это ушли кровь, грязь и почти утопление. Её учили этому с детства.

— И вас учили стать такой хозяйкой? — спросила я.

— Меня учили стать той, из-за кого дома не горят.

— Звучит красиво.

— Это не красиво. Это скучно, холодно и часто унизительно.

Она сказала это ровно.

Без жалобы.

И я вдруг увидела не соперницу в дорогом платье, не будущую жену Эйрика, не дочь Хакона. А женщину, которой с детства объясняли: твоя жизнь — мост. По тебе пойдут мужчины, товары, клятвы, угрозы. И если мост треснет, виноват будет не тот, кто слишком тяжело ступал, а дерево.

— Вы хотите замуж за Эйрика? — спросила я.

Аста едва слышно втянула воздух.

Ингрид посмотрела на меня долго.

— Ты всегда спрашиваешь прямо?

— Когда устаю — да.

— Тогда прямо: я хочу, чтобы люди моего отца не умирали из-за закрытых торговых путей. Хочу, чтобы южный берег не стал добычей тех, кто ждёт слабого союза. Хочу, чтобы моё имя что-то значило не только в песнях о свадьбе.

— Это не ответ.

— Это ответ женщины, которую готовили к власти.

Да.

И снова я не нашла, чем ударить.

Потому что если бы она сказала: “Я люблю его” — было бы проще. Если бы сказала: “Он мой” — ещё проще. Можно злиться, можно насмехаться, можно спрятаться за гордость.

Но она говорила о людях.

О кораблях.

О зиме.

О крови, которая может пролиться из-за одного неправильного выбора.

— Эйрик не принадлежит себе, — сказала Ингрид тише. — Его брак — не чувство. Это мост между фьордами. Если ты разрушишь мост, кровь прольётся не только твоя.

Я резко посмотрела на неё.

— Я ничего не разрушала.

— Разрушения редко начинаются с намерения.

— Я не просила попадать сюда.

— Никто из нас не просит родиться там, где нас используют.

Фраза была слишком спокойной.

И слишком точной.

Я отвернулась к полке, чтобы поправить свёрток ткани. Руки сами нашли работу, потому что иначе можно было сказать лишнее.

— Вы думаете, я хочу занять ваше место?

— Нет.

Я замерла.

Ингрид продолжила:

— Ты не хочешь моего места. В этом ты опаснее.

— Почему?

— Потому что человек, который хочет место, понимает правила. Его можно купить, напугать, выдать замуж, выгнать, посадить ниже по лавке. А ты хочешь не места.

— А чего?

— Выбора.

Слово ударило сильнее, чем я ожидала.

Выбор.

Я хотела домой. Хотела жить. Хотела не быть Лив. Хотела не принадлежать Эйрику, Хакону, Хравну, дому, страху, благодарности, вине.

А ещё хотела, чтобы Хальвдан не кашлял ночью. Чтобы Йорунн с девочкой жили. Чтобы Сольвейг не боялась перевязки. Чтобы Аста не вздрагивала от каждого мужского шага. Чтобы Эйрик говорил с сыном.

Слишком много хотела для женщины, у которой даже тело не своё.

— Вы говорите так, будто выбор — это преступление, — сказала я.

— В нашем мире? Часто да.

Дверь кладовой приоткрылась.

— Вара?

Хальвдан.

Я обернулась.

Он стоял в проходе, закутанный в шерстяной плащ. Бледный, но уже крепче, чем неделю назад. За его спиной маячила Гудрун с таким лицом, будто мальчик опять сбежал, но она решила не устраивать сцену при гостях.

— Тебе нельзя бегать по дому, — сказала я автоматически.

— Я не бегал. Я шёл быстро.

— О, прекрасная юридическая тонкость.

Он не понял, но, кажется, уловил тон