Лекарка для Викинга - Маргарита Фуаро

Дороги скоро закроет. Море станет злым. Зимой слабые дома не выживают без сильных союзов.

— Волчий дом не слаб, — сказал Эйрик.

— Нет. Но ранен.

Хакон обвёл взглядом лавки, где лежали люди после ночной стычки.

— Рана не делает воина слабым, если её лечат.

Я почувствовала, как несколько взглядов скользнули ко мне.

Хакон тоже посмотрел.

— Да. Если её лечат чистыми руками.

Хравн поднял голову.

Асгейр перестал улыбаться.

Эйрик молчал.

— Я привёз дочь, — продолжил Хакон. — Не как украшение пира. Не как гостью, которую можно проводить обратно, если дом передумает. Я привёз мост между фьордами.

Ингрид сидела неподвижно.

Только пальцы на чаше сжались чуть сильнее.

— Мосты, — сказал Хакон, — не ставят на гнилую землю.

Воздух стал тяжёлым.

Я уже знала, куда он ведёт.

Все знали.

Но никто не остановил.

— В твоём доме, Эйрик, много силы. Много крови. Много славы. Но теперь ещё и много шёпота. О ведьме. О чужой женщине. О пленнице, которая сидит ближе к огню, чем некоторые свободные гости.

Ингрид не посмотрела на меня.

Это было почти милосердно.

— Хакон, — сказал Эйрик.

— Я говорю как союзник.

— Пока ещё гость.

Хакон улыбнулся.

— Гость, который пришёл до того, как стал врагом.

Дом замер.

Вот она.

Улыбка, под которой нож.

Хакон поднял чашу, но не выпил.

— Я не требую ответа этой ночью. У тебя раненые. У тебя мёртвый. У тебя Орм под стражей, и об этом тоже говорят у причала. Но союз требует ясности.

Он посмотрел прямо на Эйрика.

Потом — на меня.

И сказал тихо, так что услышали все:

— Союз требует чистого дома. Без ведьм у очага.

Чаша в моей руке стала тяжёлой.

Где-то за ширмой застонал раненый. Снег бился в дверь. Хравн опустил глаза, пряча довольство. Асгейр снова улыбался — едва заметно, как человек, который дождался чужого удара и теперь считает, куда он пришёлся.

Эйрик не двигался.

Ингрид смотрела в огонь.

Гудрун сжала ключи на поясе так, что они звякнули.

А я вдруг очень ясно поняла: меня снова не надо было вести к воде.

Достаточно было посадить за один стол с политикой.

Глава 22. Женщина, которую готовили к власти

Ингрид пришла ко мне утром.

Не с отцом. Не с женщинами из своей свиты. Не с улыбкой, которой ночью слушала разговоры у очага.

Одна.

Я как раз меняла повязку мальчишке с раной в боку. Он был из людей Свейна, худой, бледный, упрямый и очень старался не стонать, потому что рядом сидела Аста и смотрела так серьёзно, будто от его мужества зависела судьба всего фьорда.

— Если хочешь умереть красиво, — сказала я ему, промывая край раны, — продолжай задерживать дыхание. Если хочешь жить некрасиво — дыши.

Он сипло вдохнул.

— Ты всегда так ласково лечишь?

— Только тех, кто мне нравится.

Аста прыснула и тут же зажала рот ладонью.

Мальчишка покраснел. Отлично. Значит, кровь ещё ходит.

Дверь кладовой открылась без стука.

Я подняла голову, уже готовая сказать что-нибудь Гудрун насчёт того, что лечебная кладовая — не проходной двор, но слова застряли.

Ингрид стояла на пороге.

Сегодня она была без синего плаща. В тёмно-сером платье, простом только на первый взгляд. Ткань плотная, дорогая, пояс с серебряными накладками, волосы снова уложены так аккуратно, что я почувствовала себя мокрой курицей рядом с ножом для пира.

Она оглядела кладовую.

Не меня сначала.

Комнату.

Полки с чистыми тканями. Миски. Воду у маленького очага. Ножи, которые Коль сделал только вчера вечером и которые я уже успела полюбить с осторожностью голодного человека перед хлебом. Лавку с раненым. Асту у стены. Мой ключ у пояса.

Только потом посмотрела на меня.

— Мне сказали, это твоя кладовая.

— Мне сказали, что это лечебная кладовая. Разница важная.

— Но ключ у тебя.

Я машинально коснулась пояса.

— Один из ключей.

— Всё равно.

Она вошла внутрь, и маленькая комната сразу стала теснее. Не телом. Присутствием. Некоторые люди занимают больше места, чем им положено природой. Эйрик — тишиной. Асгейр — улыбкой. Гудрун — ключами.

Ингрид занимала место будущим.

Будто уже знала, где однажды поставит свой сундук, кому велит перестелить шкуры и кто будет подавать ей воду.

Мальчишка на лавке попытался подняться.

— Лежать, — сказала я.

Он замер.

Ингрид посмотрела на него.

— Она всегда приказывает так, будто держит копьё?

Мальчишка сглотнул.

— Хуже.

— Почему хуже?

— Копьё можно увидеть раньше.

Я подняла брови.

Аста снова чуть не засмеялась.

Ингрид, кажется, оценила ответ.

— Значит, лежи. Раз тебе велели.

Он послушно лёг обратно.

Я закончила перевязку, проверила, нет ли свежей крови, заставила его выпить воды и только после этого повернулась к Ингрид полностью.

— Вам что-то нужно?

— Посмотреть.

— На раны?

— На тебя.

Очень честно.

Неудобно честно.

Я вытерла руки чистой тканью.

— Я сегодня выгляжу хуже обычного.

— Я не о лице.

Конечно, нет.

Люди вроде Ингрид редко смотрят только на лицо. Они смотрят, где ты стоишь, кто делает шаг в сторону, когда ты проходишь, кто слушает твой голос и кто злится, потому что уже вынужден слушать.

Она подошла к полке, не касаясь ничего.

— Чистая ткань отдельно. Грязная отдельно. Вода кипит. Инструменты висят выше детских рук. Раненые ждут, когда ты закончишь с предыдущим.

— Это называется порядок.

— Это называется власть.

Я хотела возразить.

И не смогла сразу.

Потому что она была права.

Порядок, который признают другие, и есть власть. Только я почему-то продолжала думать, что власть — это меч, крик, приказ и люди с щитами.

А у меня были тряпки, вода, иглы и Аста, которая уже подавала нужное раньше, чем я просила.

— Пленницы не получают ключей, — сказала Ингрид.

Вот она.

Фраза, которую я ждала.

Я посмотрела на неё.

— Значит, я плохо справляюсь с ролью пленницы.

Она чуть улыбнулась.

— Или слишком хорошо справляешься с ролью нужной женщины.

— Нужная не значит свободная.

— Не значит. Но часто опаснее свободной.

Аста у стены опустила глаза и сделала вид, что перебирает ткань. Мальчишка на лавке закрыл глаза, но я была уверена: слушает.

Ингрид это тоже понимала.

— Тебе лучше уйти, — сказала она Асте.

Аста вздрогнула.

Я сразу сказала:

— Она остаётся.

Ингрид повернула ко