Лекарка для Викинга - Маргарита Фуаро

Другой.

Длинный. Торжественный.

Гудрун резко выпрямилась.

— Гости.

Свейн подошёл к маленькому оконцу, отодвинул край кожи и выглянул наружу.

Снег всё ещё падал, но сквозь белую пелену у причала виднелся новый корабль.

На носу — щит с чёрной птицей на светлом поле.

Свейн выдохнул:

— Южный берег.

Эйрик сжал красную ткань в кулаке.

Гудрун тихо сказала:

— Хакон Хрёрексон.

Я посмотрела на ткань.

Потом на корабль.

Потом на Эйрика.

— Это тот самый Хакон?

Он не ответил.

И не нужно было.

У причала уже кричали люди. Женщины бросились поправлять одежду, убирать кровь, прятать грязные ткани, вытаскивать из сундуков лучшее. Волчий дом, который ещё не успел выдохнуть после смерти, должен был стать гостеприимным.

Потому что прибыл союз.

И вместе с ним — женщина, которую, возможно, готовили стать женой Эйрика.

Я стояла в лечебной кладовой, с запахом крови и горьких трав на руках, и вдруг поняла: красная ткань пришла не из прошлого.

Она открывала дверь в следующую войну.

Не с мечами.

Пока.

Глава 21. Гости с южного берега

К приезду гостей Волчий дом начал прятать кровь.

И делал это плохо.

Кровь вообще плохо прячется. Её можно смыть с пола горячей водой. Можно заменить мокрые шкуры. Можно вынести грязную ткань, проветрить дым, заставить детей не смотреть на мёртвого Кнута у дальней стены.

Но запах остаётся.

Он сидит в дереве, в шерсти, под ногтями, в памяти тех, кто ночью держал чужие раны руками и слышал, как человек зовёт того, кто уже не вернётся.

Гудрун командовала домом так, будто собиралась встретить не гостей, а вражескую осаду.

— Эту лавку убрать. Нет, не туда, там кровь. Ткань к огню. Детей к Йорунн. Сольвейг, не стой с открытым ртом, возьми чаши. Аста, воду. Вара…

— Я поняла, — сказала я. — Не стоять посреди дома с лицом покойника.

Она посмотрела на мою распухшую губу, на следы усталости под глазами, на платье, которое уже невозможно было назвать чистым даже из вежливости.

— Поздно.

— Спасибо. Вы всегда умеете поддержать.

— Умойся. И спрячь это.

Она кивнула на красную ткань, свёрнутую на столе.

Эйрик уже держал её в руке. Лицо у него было закрытое. Слишком спокойное.

— В кладовую, — сказал он.

— Там безопасно? — спросила я.

— Нет. Но за дверью будет Бьёрн.

Бьёрн, стоявший рядом, хмыкнул:

— Я польщён, что меня считают лучше засовов.

— Ты громче, — сказала Гудрун.

Красную ткань убрали в деревянный ларец. Ключ Эйрик оставил у себя. Второй — у Гудрун. Я хотела возмутиться, но вовремя прикусила язык.

Даже мне иногда удавалось учиться.

Раненых перенесли ближе к хозяйственной стороне, но так, чтобы я могла подойти быстро. Мужчина с раной на шее всё ещё был бледен, но жив. Перелом стонал сквозь зубы. Мальчишка с боком спал, и я каждые десять минут проверяла, дышит ли он.

— Ты не можешь сейчас заниматься всеми, — сказал Эйрик.

— Могу. Просто буду выглядеть хуже.

— Уже.

— Вы с Гудрун сегодня особенно щедры на комплименты.

Он посмотрел на меня.

Взгляд задержался на разбитой губе.

— Орм ответит.

— Сначала пусть не умрёт от моей кривой попытки самообороны.

— Тора смотрит его рану.

— Это не ответ.

— Это всё, что есть сейчас.

Я промолчала.

Снаружи снова ударил рог.

На этот раз ближе.

Дом словно натянулся.

Женщины поправили платки. Мужчины выпрямились. Асгейр появился у очага так внезапно, будто всё это время был частью дыма. Волосы расчёсаны, плащ чистый, улыбка на месте. Не человек — праздник на фоне похорон.

— Южный берег не любит ждать, — сказал он. — Хакон привёз половину гордости своего рода и, кажется, всю дочь.

— Молчи, — бросил Эйрик.

Асгейр улыбнулся шире.

— Как скажешь, брат. Сегодня твой дом особенно готов к брачному союзу: кровь на лавках, ведьма с ключом и мёртвый воин за ширмой. Очень гостеприимно.

Я подняла голову.

— Зато честно.

Он посмотрел на меня, и на миг в глазах мелькнуло удовольствие.

— Вот за это я тебя и ценю, Вара. Ты портишь красивые ложи правдой.

— Асгейр, — сказал Эйрик.

Тот поднял руки.

— Уже молчу.

Не молчал. Просто перестал говорить.

Гости вошли через несколько минут.

Сначала люди Хакона: крепкие мужчины в добротных плащах, с щитами, на которых была чёрная птица на светлом поле. Они не смотрели по сторонам как простые гости. Они считали. Лавки. Воинов. Раненых. Стражу у двери. Меня.

Потом вошёл Хакон Хрёрексон.

Ему было около пятидесяти пяти, может, больше, но стариком он не казался. Не такой, как Свейн, высушенный морем и ветром. Хакон был плотный, широколобый, с аккуратно подстриженной седой бородой и глазами человека, который улыбается только тогда, когда уже знает, зачем.

Он шёл медленно.

Так входят люди, которые хотят, чтобы дом успел понять: теперь в нём есть ещё одна власть.

— Эйрик Ульвссон, — сказал он и раскрыл руки. — Снег лёг рано, но море ещё помнит дорогу к твоему фьорду.

Эйрик шагнул навстречу.

— Хакон Хрёрексон. Волчий дом принимает тебя.

Они обнялись коротко. Не тепло. По правилу.

Я стояла у своей кладовой и очень старалась выглядеть частью стены.

Получалось плохо.

Потому что следом вошла Ингрид.

И в доме сразу стало понятно, что все мои попытки быть незаметной можно выбросить в море.

Она была красивой.

Не так, как бывают красивыми девушки в песнях Кетиля, где всё сводится к волосам, глазам и тому, сколько мужчин из-за них умерли. Ингрид была красивой властью.

Светлые волосы заплетены так аккуратно, что ни одна прядь не смела выбиться. Плащ глубокого синего цвета, на плечах мех, на груди серебряные застёжки. На запястьях браслеты — не слишком много, но достаточно, чтобы каждый понял: род Хакона не беден и не просит места у огня, а занимает его.

Она вошла спокойно.

Не озиралась. Не ахала от вида раненых. Не морщилась от дыма. Только на миг задержала взгляд на ширме, за которой лежал Кнут, потом — на лавках с ранеными, на Гудрун, на Эйрике.

И наконец на мне.

Сначала лицо. Разбитая губа. Потом платье. Потом руки. Потом ключ у пояса.

Вот тут её взгляд стал внимательнее.

Не ревнивее.

Умнее.

Плохо.

Я бы предпочла ревнивую дурочку. С ними проще.

— Отец, — сказала она мягко, не отводя от