Лекарка для Викинга - Маргарита Фуаро

из уважения к старости. Волосы мокрые. Лицо в соли и саже. На руке повязка, которую он, конечно, сам себе намотал неправильно.

— Садитесь, — сказала я.

— Корабль стоит?

— Я не корабельщик.

— Значит, всё плохо.

— Садитесь, Свейн.

Он сел на лавку.

— Женщина, которая спорит с ярлом, похожа на лодку без вёсел, — сказал он, пока я разматывала его повязку. — Интересно, куда её вынесет.

— Сегодня вынесло в кровь по локоть.

— Море так и делает. Сначала зовёт, потом проверяет, не врёшь ли себе.

— У вас все говорят загадками после полуночи?

— Только старики. Молодые в это время стонут громче.

Рана у него была неглубокая. Порез по предплечью. Неприятный, но не страшный.

— Повезло, — сказала я.

— Нет. Я просто не лез туда, где мечи моложе меня.

Я промыла рану. Он даже не поморщился.

— Кто напал? — спросила я.

Свейн посмотрел на меня из-под седых бровей.

— Люди без флага. Но слишком ровно держали щиты для голодных разбойников.

— Значит, чьи-то люди.

— На море редко бывает ничьё. Даже мёртвые к кому-то принадлежат.

Он полез в мокрый мешок у пояса.

— Это нашли у одного из тех, кто не доплыл до берега. Я хотел отдать ярлу, но сначала подумал: у ведьмы глаза полезные.

— Лекарки.

— Море не слышит разницы.

Он положил на стол маленький свёрток.

Я развернула.

Внутри лежал обрывок ткани.

Красной.

Старой.

Плотной.

По краю — тёмное пятно, почти чёрное. И едва заметная нить, которой когда-то что-то было перевязано.

Горький запах поднялся сразу.

Слабый.

Но я узнала его раньше, чем успела испугаться.

Красная ткань из видения Лив.

Ткань, за которую её били у кургана.

Ткань, которая пахла смертью Рагнхильд.

Я подняла глаза на Свейна.

Он уже не улыбался.

— Видела такое? — спросил он.

Я сжала ткань в пальцах.

За стеной кто-то из раненых застонал. В очаге треснуло полено. Снег бился в дверь мягко, будто просился внутрь.

— Да, — сказала я. — Видела.

Свейн кивнул, будто услышал не ответ, а направление ветра.

— Тогда плохо, лекарка.

— Почему?

Он посмотрел на красный обрывок.

— Потому что море сегодня принесло не только раненых.

Он наклонился ближе и сказал тише:

— Оно принесло то, что кто-то очень давно пытался утопить.

Глава 20. Цена спасения

К утру большой дом пах смертью сильнее, чем дымом.

Это был особый запах. Не кровь сама по себе — к ней я уже почти привыкла, хотя от этой мысли хотелось ударить себя чем-нибудь тяжёлым. Не гной, не мокрая шерсть, не кислое пиво, которым кто-то пытался отпаивать раненого, пока Гудрун не отобрала чашу.

Смерть пахла тишиной.

Там, где ночью кричали, теперь шептали. Где звали воду, держали ткань, ругались, молились и стонали, теперь лежали люди с закрытыми глазами и серыми лицами. Живые тоже лежали серыми. Просто у них ещё поднималась грудь.

Я обходила их по кругу.

Сначала мужчина с раной на шее. Жив. Повязка промокла не насквозь, значит, кровь держалась. Бьёрн сидел рядом, будто его самого прибили к лавке. Глаза красные, борода в крови, но руку он держал там, где я велела.

— Можешь отпустить на пару вдохов, — сказала я.

— А если снова польёт?

— Тогда прижмёшь.

Он медленно убрал пальцы.

Кровь не пошла.

Бьёрн выдохнул так, будто только сейчас позволил себе стать человеком.

— Живучий, — сказал он.

— Пока.

— Ты всегда портишь хорошие слова?

— Это не я. Это медицина.

Он не понял, но кивнул так, будто всё равно согласен.

Дальше — перелом. Мужчина спал, сжав зубы даже во сне. Шина держалась. Нога распухла, но не страшнее ожидаемого. Потом мальчишка с раной в боку. Дышал часто, но ровнее. Потом плечо. Голова. Порезы. Ушибы. Чужая боль, разложенная по лавкам, как тяжёлая работа на день.

Семеро живых.

Я повторяла это про себя, как заклинание.

Семеро.

И один мёртвый.

Кнут лежал у дальней стены, отделённый от остальных шерстяным покрывалом. Тора уже омыла его лицо. Кто-то положил ему на грудь маленький нож. Наверное, чтобы не идти в смерть пустым. Или чтобы живым было легче думать, что там, за краем, человек не один.

Хрольв сидел рядом.

Он не спал.

Глаза у него были сухие. Это было хуже слёз. Сухое горе всегда ищет, кого ударить.

Я подошла не сразу.

Сначала проверила всех живых ещё раз. Потом вымыла руки. Потом убрала грязные ткани. Потом сказала Асте, чтобы она легла хоть на немного, и получила в ответ такой взгляд, будто я предложила ей бросить дом в огне.

Только после этого подошла к Кнуту.

Хрольв поднял голову.

— Не трогай его.

Я остановилась.

— Не буду.

— Теперь уже поздно, да?

Голос был тихий.

Очень ровный.

— Да.

Он усмехнулся.

Лицо не изменилось, только губы дёрнулись.

— Хорошо говоришь. Честно.

— Я не знаю, что ещё сказать.

— Скажи, почему он.

Я закрыла глаза на один вдох.

Только один.

Потом открыла.

— Потому что его рана была слишком тяжёлой.

— А другие?

— У других был шанс.

— Значит, ты решила, что мой брат не стоит твоих рук.

— Нет.

— Нет?

Он поднялся.

В доме сразу стало тише.

— Ты подошла к нему. Он звал тебя. Ты сказала, что вернёшься. А потом ушла.

Слова били не хуже кулака.

Потому что были правдой.

— Я ушла, чтобы спасти тех, кого могла.

— А он?

— Я не могла спасти его.

— Ты не попробовала.

Гудрун сделала шаг к нам, но я чуть качнула головой.

Не надо.

Это мой долг. Не медицинский. Человеческий.

— Если бы я осталась с ним, — сказала я, — он умер бы всё равно. И ещё один или двое умерли бы рядом, пока я держала бы его за руку.

Хрольв смотрел на меня так, будто хотел разрезать каждое слово и найти внутри ложь.

— Ты так легко считаешь.

Вот это ударило глубже.

— Нет, — сказала я. — Нелегко.

— Но считаешь.

— Да.

В доме кто-то тихо охнул. Может, Сольвейг. Может, Аста.

Хрольв шагнул ближе.

— Тогда посчитай меня тоже. Сколько стоит брат? Сколько живых нужно, чтобы один мёртвый стал правильным?

Я молчала.

Потому что ответа на это нет.

В учебниках есть