Лекарка для Викинга - Маргарита Фуаро

него было спокойным, но под глазами лежала усталость. Ночь у кургана, Орм, Хравн, Хальвдан, Рагнхильд — всё это не исчезало, даже если ярл умел стоять ровно.

— Хравн говорил? — спросила я.

— Говорил.

— И?

— Слишком мало.

— Значит, лгал.

— Не всегда молчание — ложь.

— У нас с вами разные словари.

Он посмотрел на фьорд.

— Хравн сказал, что Орм пришёл к нему сам. Будто испугался твоего влияния на дом. Будто хотел узнать, не осквернила ли ты курган.

— И вы поверили?

— Нет.

Просто.

Одно слово.

Без объяснений.

Я не знала, что с ним делать.

— Тогда что дальше?

— Орм будет под стражей до совета. Хравн будет ждать, что я сорвусь. Асгейр будет говорить людям, что брат держит возле сына ведьму и режет своих воинов без суда.

— А вы?

— А я буду считать, кто слушает.

Я невольно усмехнулась.

Губа заболела.

— Очень по-ярловски.

— Это плохо?

— Не знаю. Я пока плохо разбираюсь в ярлах. Мой опыт ограничен одним экземпляром, и тот в начале пытался меня утопить.

Он не ответил сразу.

Снег ложился на его рукав и таял медленно.

— Я не забыл, — сказал он.

— Я тоже.

— Знаю.

И снова тишина.

Не плохая.

Просто такая, где больше нельзя спрятаться за крики.

Я посмотрела на фьорд.

— В моём мире снег был просто погодой.

Эйрик повернул голову.

— Просто?

— Ну… да. Красиво, если ты дома и тебе никуда не надо. Раздражает, если надо ехать на вызов, а дороги встали. Дети радуются. Взрослые ругаются. Потом всё превращается в грязь.

Он слушал так, будто я рассказывала о стране, где люди ходят по небу.

Наверное, так и было.

— А здесь, — продолжила я, — он выглядит так, будто небо решило закрыть выход.

Эйрик долго смотрел вниз, на тёмную воду.

— Зима и есть закрытый выход.

Я поёжилась.

Он заметил.

Снял с плеча край плаща и протянул мне.

— Не надо.

— У тебя губы синие.

— Они и так пострадали. Не будем обсуждать.

— Возьми.

— Это приказ?

Он посмотрел на меня.

И вдруг в глазах мелькнуло что-то почти усталое.

— Нет.

Вот из-за этого я и взяла.

Не потому что замёрзла, хотя замёрзла до костей. А потому что он сказал “нет”.

Я накинула край его плаща на плечи. От него пахло дымом, холодной кожей и железом. Тепло пришло не сразу, но ветер перестал резать спину.

Неприятно уютно.

Я сделала вид, что это просто шерсть.

— Гудрун сказала, снег рано лёг.

— Да.

— Насколько плохо?

— Если отступит — переживём легко. Если останется — придётся резать часть скота раньше. Меньше молока. Меньше мяса к весне. Больше голода к концу зимы.

Он говорил спокойно. Без жалобы. Как человек, перечисляющий раны перед обработкой.

— Были зимы хуже?

— Были.

— Насколько?

— Однажды ели кору. Мешали с мукой, чтобы обмануть живот. Делили последнюю сушёную рыбу между детьми и теми, кто мог держать копьё. Старики сами отказывались от еды и говорили, что не голодны.

Я молчала.

В моём мире люди жаловались, что доставка еды задержалась на сорок минут.

Нет. Так думать нельзя. Везде своя боль. Просто здесь она стояла ближе к телу.

— И вы выжили?

— Не все.

Снег падал между нами.

— Ты говоришь об этом так, будто читаешь список.

— Если говорить иначе, люди услышат страх.

— А ярл не имеет права бояться?

Он посмотрел на меня.

— Имеет. Не имеет права первым.

Я вспомнила Хальвдана. Его “мужчина терпит”. Его тонкие пальцы на чаше. Его попытку не плакать о матери.

— Тебя этому отец научил?

Эйрик кивнул.

— Он говорил: ярл не человек первым. Сначала крыша. Потом меч. Потом счётчик зерна. Потом тот, кто решает, кто ест, кто идёт в дозор, кто умирает за дом. И только потом — всё остальное.

— Мило. Тёплое детство.

Уголок его рта едва дрогнул.

Почти улыбка.

Так быстро, что можно было решить — показалось.

— Ты всегда был таким? — спросила я.

Вопрос вышел тише, чем я хотела.

И не как пленница.

Не как женщина, спорящая с человеком, который держит её жизнь в руках.

Просто как человек, который вдруг увидел под бронёй старую кожу и не понял, когда она успела стать камнем.

Эйрик не ответил сразу.

Смотрел на снег. На фьорд. На далёкие крыши.

— Нет.

Одно слово.

Но за ним было слишком много.

— Каким был?

Он чуть повернул голову.

— Глупее.

— Это трудно представить.

— Больше смеялся.

Вот это уже было совсем трудно представить.

Я даже посмотрела на него внимательнее.

— Правда?

— Иногда.

— Кто свидетель? Надо проверить.

Теперь он почти улыбнулся.

Совсем чуть-чуть.

И из-за этой почти улыбки лицо стало другим. Не мягким. Нет. Просто живым. Моложе. Менее похожим на человека, которого высекли из камня и забыли научить отдыхать.

— Асгейр смеялся чаще, — сказал он. — Поэтому люди думали, что он добрее.

— А был?

— Иногда.

— А теперь?

— Теперь он помнит, что люди любят тех, кто смеётся с ними. И пользуется этим.

Я посмотрела на двор. Где-то у дальнего сарая двое мужчин переносили бочки. У амбара с Ормом стояли стражники. Над крышей большого дома стелился дым. В этом дыму сейчас жили Хальвдан, Гудрун, Тора, Аста, Сигрун, Бьёрн, Сольвейг, Йорунн с маленькой девочкой. И я.

Чужая.

Но уже перечисляющая их как своих пациентов.

Плохой признак.

— Вы правда расскажете мне всё о Рагнхильд? — спросила я.

— Да.

— Даже если это сделает вас виноватым?

Он посмотрел прямо.

— Я уже виноват.

Я не нашла, что сказать.

— Но вина не кормит дом, — продолжил он. — Не держит стены. Не лечит сына. Не возвращает мёртвых.

— Зато может не дать убить следующих.

Он кивнул.

— Поэтому ты здесь.

— Потому что полезна?

— Потому что не молчишь.

Ответ был слишком неожиданным.

Я отвернулась к морю, потому что от таких слов хотелось спрятаться сильнее, чем от угроз.

— Не привыкайте, — сказала я. — Иногда я молчу. Когда сплю.

— Ты и во сне споришь.

— Клевета.

— Хальвдан сказал, ты ночью сказала “кипятить”.

Я закрыла глаза.

— Боже. Даже подсознание занимается санитарным просвещением.

— Что?