Безупречная репутация - Марьяна Брай

расспрашивал о делах, предлагал помощь в любом вопросе. Я улыбалась, кивала, но молчала о том, что через пару недель мне, возможно, придётся печатать газету на коленке посреди площади, если Аркадий осуществит свои угрозы.

Мне не хотелось портить этот момент цифрами и векселями. Хотелось просто чувствовать, как он всматривается в моё лицо, словно ища там ответы на вопросы, которые пока не решался задать. Идиллия закончилась в тот момент, когда звякнул колокольчик на двери.

В кофейню ворвался Аркадий. Нет, он не вошел — он внёс себя, как снаряд, заряжённый ядом. Увидев Шелестова, мой «жених» буквально заскрипел зубами. У него так запунцовело лицо, что я всерьёз испугалась за сосуды ревнивца.

— Лизавета Платоновна! — Аркадий подошёл к столу, игнорируя Евгения с такой старательностью, что это выглядело комично. Столпянский был слишком труслив, чтобы устраивать сцену при свидетелях: репутация «благородного кредитора» была дороже правды. — У меня есть к вам дело в типографии. Жду вас там. Немедленно.

Он отвесил короткий рваный поклон и вылетел вон, оставив после себя запах дорогого табака и, кажется, дыма, какой остается после выстрела из пушки. Атмосфера за столиком мгновенно остыла. Евгений заметно расстроился, его плечи напряглись.

— Лиза... не будет ли у вас проблем? — тихо спросил он. — Он смотрел на вас так, будто готов вызвать на дуэль весь мир.

— Он всегда такой, — я небрежно отпила шоколад, хотя внутри всё сжалось. — Не берите в голову, Евгений Александрович. Я переживу его истерики.

Я специально тянула время. Смаковала круассан, расспрашивала о тётушке, о детях, наслаждаясь бешенством Аркадия, который — я видела это в отражении витрины — застыл на крыльце типографии, нервно меряя шагами мостовую.

Наконец Софья деликатно кашлянула и глазами указала на окно. Евгений поднялся вместе со мной.

— Позвольте, я объясню вашему жениху... Скажу, что эта встреча — лишь дань моей бесконечной благодарности за спасение семьи.

Я замерла. «Лишь дань благодарности»? Внутри что-то болезненно кольнуло. Картинка перестала быть «розовой», во рту разлилась излишняя сладость. Значит, для него это было всего лишь вежливым жестом? Ответным визитом вежливости? Глупая я, на что я надеялась? На роман в духе Тургенева?

— Не стоит, Евгений Александрович, — мой голос стал на октаву холоднее. — Мои дела со Столпянским — это мои дела. Благодарю за прекрасный обед. Прощайте.

Я вышла на улицу, чувствуя, что ледяной ветер вряд ли справится с моими горящими щеками. У крыльца Столпянский перехватил меня за локоть и прошипел сквозь зубы:

— Быстро внутрь, дрянная девчонка! Сейчас я устрою такое, что ты забудешь имя этого Шелестова!

Я вырвала руку и посмотрела ему прямо в глаза — холодно и жестко:

— Нет, Аркадий Викторович. Вы мне никто, чтобы приказывать. Мы поговорим здесь, на улице, или не поговорим вовсе.

Он скривился, оглянулся на прохожих — приличия снова связали его по рукам и ногам. Бросив на меня взгляд, полный обещания скорой расправы, взбешённый жених прыгнул в свою пролётку и крикнул кучеру: «Гони!».

Я смотрела вслед улетающему экипажу. Мне было плевать на его «ответку», которую стоило ждать со дня на день. В голове всё ещё звучало это вежливое «всего лишь благодарность». Ну что ж, Лизавета, добро пожаловать в реальный мир девятнадцатого века. Здесь кони бегают по сценарию, а принцы на самом деле просто возвращают долги.

Солнце, решившее в это утро загладить вину за неделю вьюжной хмари, заливало нашу столовую так щедро, что даже старинные портреты предков на стенах, казалось, одобрительно щурились. Отец, окончательно пришедший в себя после недавних потрясений и теперь посвященный в подробности нашей «информационной войны», восседал во главе стола с видом главнокомандующего в отставке. Он уже не вздрагивал при упоминании Сенного рынка, а лишь тонко улыбался в усы.

— Ну, господа заговорщики, — промолвил папа, разворачивая утренний лист нашей газеты, — судя по тому, что газету раскупили до завтрака, сегодня в городе будет жарко.

И точно! Не успели мы приступить к омлету, как в прихожей раздался такой решительный и бодрый топот, что сервиз в буфете жалобно звякнул. В столовую, скидывая на ходу шубу, сияя начищенными пуговицами и едва ли не подбрасывая в воздух форменную фуражку, печатая шаг, ворвался генерал Почечуев. Вид он имел настолько бравый, что казалось, за ним невидимым шлейфом тянется оркестр, играющий «Гром победы, раздавайся!».

— Ангел мой! Благодетельница! — возопил он и, едва не опрокинув вазу, бросился целовать мне руку с таким пылом, будто я только что вручила ему ключи от Парижа. — Лизавета Платоновна, что вы сотворили! Эта сегодняшняя статья... это же... это эпос! Гомер отдыхает в сторонке и нервно курит махорку!

Отец, сложив газету, с интересом приподнял бровь:

— Неужели рейтинг ваш поднялся еще выше? Каким же, позвольте спросить, образом? Ведь там, кажется, всё внимание было приковано к офицеру и его… кхм... внезапному порыву отваги.

— Каким образом?! — генерал картинно всплеснул руками, усаживаясь на предложенный стул и немедленно придвигая к себе тарелку с ветчиной. — Позвольте! Лизавета Платоновна в своей колонке так тонко, так изящно упомянула, что я — ваш покорный слуга — находился в тот момент рядом и лично засвидетельствовал сей акт беспримерного мужества, что результат не задержался! И что вы думаете? Мне верят еще пуще! Утром у меня уже пять записок с приглашениями на обеды, три — на карточные вечера. А одна вдова, титулярная советница, намекала на осмотр её оранжереи! Все лучшие дома открыты, все хотят услышать подробности из уст очевидца!

Я скромно опустила глаза, отпивая глоток чая: — Рада, Аристарх Саввич, что мой скромный труд послужил укреплению вашего авторитета. В наше время слово правды, подтверждённое генеральским присутствием, ценится дороже золотых империалов.

— Дороже! Намного дороже! — Почечуев с аппетитом захрустел солёным огурцом. — Я теперь хожу по Невскому, как живой монумент истине. Спасибо вам, душа моя.

— Ну, раз всё так удачно складывается, — я прищурилась, глядя на восторженного гостя поверх чашки, — скажите-ка мне, что же с вашей будущей невестой? Выбрали уже ту единственную, что разделит ваш триумф?

Генерал внезапно замер, а кусок ветчины сиротливо повис на вилке. Лицо его выразило комичную гамму чувств — от гордости до полнейшей паники.

— Ох, Лизавета Платоновна... — простонал Почечуев. — Предложений столько, что я боюсь оплошать. Одна слишком молода, боюсь, перепутает меня с дедушкой. Другая слишком богата, боюсь, заставит считать копейки. Третья... ну,