Порочные любовники времени - Сара Сэмюэлс

был далеко не мелкой фигурой. Вместе со своим братом Джулиано и Синьорией он держал в руках истинные бразды власти, скрывавшиеся за иллюзией порядка во Флоренции.

Высокий Барджелло встретил мой взгляд — холодный и острый, словно зимняя сталь.

— Мы действуем от его имени и от имени его брата, — сказал он.

— Значит ли это, что он приказал меня задержать? — надавил я. — Он собственными устами сказал: «Идите. Схватите лорда Бальтазара»?

Барджелло замялся.

— Мы исполняем волю Медичи. Обоих.

— А-а, — протянул я, обхватывая пальцами золотую дверную ручку. — Значит, ответ — нет. Джованни этого не приказывал. Джулиано этого не приказывал. И Синьория7 — тоже.

Тишина.

Я подался вперёд.

— Я верный покровитель дома Медичи — человек весьма состоятельный и щедрый. Так что, если у вас нет доказательств — чего-нибудь посущественнее фантастических россказней леди Точино, — советую вам развернуться и уйти.

Они промолчали. Тогда я нанёс последний удар.

— Более того, — продолжил я, и мой голос зазвенел от презрения, — я считаю, что Леди Точино сама убила свою семью. После убийств её никто не видел. Она исчезла без следа. Если бы виновен был я, сбежал бы я. Но сбежала она. Вы охотитесь не на того монстра, господа.

Трое Барджелло обменялись неуверенными взглядами, и едва заметная дрожь выдала их страх.

И всё же высокий выпрямился, собирая остатки храбрости.

— Мы ещё вернёмся, — прорычал он. — Сомневаюсь, что такая хрупкая красавица, как леди Точино, способна на подобные ужасы. Особенно против собственных родителей…

Я мрачно усмехнулся.

— Попробуйте арестовать меня, если хотите. Но обещаю вам: вы и понятия не имеете, на что способна Алина.

И тогда я позволил этому случиться.

С рёвом, от которого содрогнулись небеса, моё тело вспыхнуло пламенем. Огонь хлынул из кожи, человеческий облик исказился, превращаясь во что-то нечестивое — исполинское адское создание, окутанное дымом и яростью, с глазами, сияющими словно два солнца погибели.

Барджелло закричали. Они попятились, забыв об оружии, их лица застыли от ужаса. А затем бросились бежать — трусы, удирающие в ночь, обезумевшие от увиденного.

Пламя угасло так же быстро, как вспыхнуло, и я вновь стоял в человеческом обличье, окружённый обожжённым жаром собственной ярости.

Я стремительно шёл по залам своего дома, и каждый шаг подгоняла злость.

Алина.

После всего, что я ей дал, после всего, что для неё сделал, она пошла к властям. Она посмела предать меня.

Она заплатит.

Я больше не мог выносить удушающую тишину дома, поэтому накинул пальто и вылетел в ночь.

Воздух был пронизывающе холодным, но даже он не смог остудить огонь внутри меня.

Ещё недавно гнев лишь тлел под поверхностью, а теперь кипел, обещая насилие. Я бродил по улицам, словно сорвавшийся с цепи зверь, и каждый шаг врезался в камень с едва сдерживаемой яростью.

Я искал её повсюду.

На каждой вечеринке, на каждом маскараде, в каждой полной шёпота таверне я выискивал её лицо в толпе, прислушивался, не донесётся ли с ветром перелив её смеха. Но ничего. Ни следа. Ни отголоска. Ни Алины.

При мысли о том, что она может быть в объятиях другого мужчины, мои кулаки сжимались. Или хуже… свободна от меня. Где-то далеко, забывая то, кем мы были друг для друга, забывая меня.

Каждый мой шаг был пропитан предательством.

Она ушла от меня. Без предупреждения. Без колебаний.

Она просто выбросила меня.

Мне хотелось кричать. Поджечь город. Вырвать сердце у каждого мужчины, который осмелится посмотреть в мою сторону. Я жаждал убивать без разбора, окрасить Флоренцию багрянцем скорби, лишь бы почувствовать хоть что-нибудь, кроме пустой боли, глодавшей меня изнутри.

Но я этого не сделал.

Я дышал.

Потому что она всё ещё была где-то там, и я найду её.

Неважно, сколько времени это займёт. Неважно, куда она сбежала.

Она была моей.

Полная луна нависала над облаками, словно бледный глаз — немигающий и жестокий. Она наблюдала, как я, отчаявшийся и обезумевший, брёл к единственному месту, где тени всё ещё помнили её⁠, — к нашему месту.

В парк.

Я почувствовал зов ещё до того, как увидел его.

На ветке кривого дерева дрожал одинокий лист, а у его покрытого росой края был приколот клочок бумаги.

Моё сердце остановилось.

Её почерк. Этот изящный, витиеватый почерк, который я знал лучше собственного имени.

1666.

Эти цифры насмехались надо мной.

Преследовали меня.

Манили меня.

Это был её вызов. Её извращённая игра.

И я сыграю.

С огнём в венах и без тени сомнения я отвернулся от дерева, уже строя планы.

У меня был месяц. Один полный лунный цикл, чтобы подготовиться.

И ожидание… потрошило меня изнутри.

Время замедлилось до мучительного ползания. Дни тянулись за мной, словно железные цепи. Каждый рассвет был проклятием. Каждая ночь — пыткой.

Без неё я был как зависимый в ломке — больной, опустошённый, изголодавшийся. О моём нраве уже ходили легенды. Я убивал всё чаще, чрезмерно, упиваясь этим. Я оставлял после себя трупы уже не потому, что это было необходимо, а потому, что был в ярости. Люди переходили на другую сторону улицы, лишь бы не столкнуться со мной. Даже самые храбрые не осмеливались произносить моё имя вслух.

Пусть боятся меня.

Мне было плевать.

Значение имела только она.

И когда я доберусь до неё — когда прорвусь сквозь время и выслежу её, — я заставлю её заплатить за эту агонию.

Она прочувствует каждую её каплю.

Наконец эта ночь настала.

Залитый жутковатым светом полной луны, я стоял в одиночестве, ощущая, как неуверенность холодком ползёт вдоль позвоночника. Я понятия не имел, окажусь ли в нужной эпохе, и никак не мог проверить, была ли дата в записке Алины правдой… или всего лишь очередной нитью в сплетённой ею паутине лжи.

Она была умна. Лжива. Хитра.

Довериться ей было моей величайшей ошибкой.

Но это не имело значения. Я дал клятву, которую сдержу, даже если ради этого придётся преследовать её сквозь века. Я найду её. Вытащу из любого уголка времени, где она надеялась от меня спрятаться. И заставлю заплатить.

Я тихо забормотал священное писание, древние слоги царапали язык, словно лезвия. Затем поднял кинжал и без колебаний рассёк ладонь, преподнося свою кровь ночному небу.

Мир исказился.

Порыв ветра. Мощный рывок в груди. Звёзды погасли.

А потом… тишина.

Я больше не стоял под луной Флоренции.

Вместо этого вокруг простирались изумрудные холмы, усеянные пасущимися овцами и разделённые невысокими каменными стенами, которые извивались по земле, словно вены. Небо заливал