Нездоровая одержимость - Ана К. Блэклейс

Прист сжимает челюсти, и я знаю, что ему нелегко это терпеть — когда другие мужчины так ясно видят мои интимные части, — но это сводит меня с ума, особенно знание того, что им ничего не перепадет.

Я едва могу пошевелиться в этой позе, будучи связанной, но мои стенки пульсируют для него, а мой запах наполняет воздух. В следующий миг Прист сплевывает мне на киску и дает по ней пощечину.

Я вскрикиваю и дергаюсь, но мужчины удерживают меня.

Он смыкает эти два пальца, надавливая ими на мой клитор, разминая и вращая. Он слишком хорошо знает мое тело, и через несколько секунд удовольствие нарастает, мои ягодицы сжимаются. Но затем ощущение исчезает, и он снова ударяет ладонью по моей разгоряченной плоти. Я шиплю, борясь в хватке охранников, пытаясь обрести хоть какой-то контроль. Безрезультатно. Я во власти Приста. Он снова стимулирует мой клитор только для того, чтобы звонко ударить ладонью по моей пизде, доводя меня до края. Мое тело взывает к разрядке, ощущение нарастает, все во мне сжимается в ожидании оргазма.

— Ты ведь к этому все и вела, не так ли? — рычит он, отчего у меня идет кругом голова. — Тебя это завело — то, что эти трое ублюдков терлись о тебя?

Черт, я обожаю, когда он говорит гадости, и еще больше люблю, когда сквозь эти прекрасные мужественные черты проглядывает нефильтрованная ревность, выдающая то, как сильно он хочет меня только для себя.

— Да, — шепчу я, словно выдаю тайну.

Он пристально смотрит на меня мгновение, вероятно, понимая, что я лгу ради этой игры. Но он все равно ударяет снова, и снова, и снова, перерывы между шлепками все короче, пока все ощущение не превращается в ноющую блаженную муку. Я уже на грани оргазма, когда замечаю свое отражение в окне. Я не вижу свою обнаженную киску из-за плеча Приста, но вижу свои широко раздвинутые ноги и поднятые руки, которые удерживают охранники с мощными стояками, пока Прист снова сплевывает мне на пизду, а затем бьет по ней.

Мой оргазм взрывается, и я вскрикиваю, кончая долго и сильно, мое тело выгибается и извивается, насколько позволяет хватка охранников. Это далеко не первый сокрушительный оргазм, который подарил мне Прист, но как они вообще возможны? Боже, сколькими способами этот мужчина может доставить мне удовольствие...

Он выжидает, неподвижный и спокойный, но его взгляд напряжен, мышцы натянуты, а эрекция настолько огромна, что отчетливо прорисовывается сквозь его черную клирикальную форму.

— Это тот момент, когда тебе хотелось бы, чтобы один парень был по самые яйца у тебя во рту, пока другой берет твою киску, верно? — говорит он, и в этих рысьих глазах мелькают ревность и безумие. Должно быть, я и правда больна на всю голову, потому что я хочу, чтобы все это выплеснулось на меня. Я облизываю губы, ожидая, когда он сделает все, что ему заблагорассудится, с моей выставленной напоказ, промокшей пиздой.

— Я здесь, чтобы ты меня использовал, — отвечаю я, дерзко глядя на него снизу вверх. — Но я хочу твою сперму себе на лицо. — Я поворачиваю к нему побитую сторону лица. — Вот сюда.

Это срабатывает. Убрав пистолет в кобуру, которую я замечаю у него на торсе под курткой, он расстегивает ремень и ширинку. Он достает свой член, и все девушки вокруг ахают. Некоторые парни тоже, а охранник позади меня бормочет: «Мать твою». Что касается Секстуса, мне кажется, он просто вздохнул.

У него действительно монструозный член, огромный и мощный, несмотря на порезы и шрамы по всей длине. Я помню его слова о том, что Отцы Кузницы беспощадно наказывали его за похоть — после того как сами же провоцировали ее, чтобы извратить; вылепить из нее то, что им было нужно.

Я виляю задом, насколько это возможно, желая, чтобы он пронзил меня прямо сейчас. Но сначала он выдергивает ремень из брюк и несколько раз оборачивает его вокруг моей головы, прямо поверх рта, так что я впиваюсь в него зубами. Запах кожи и ее ощущение между зубами подстегивают мою нужду. Боже, я вот-вот снова кончу ради него, хотя еще не отошла от отголосков первого оргазма.

— Тебе нельзя кричать, — рокочет он. — Я буду трахать тебя, пока не станет больно, и ты это вытерпишь.

Вместо протеста я стону. Этот ублюдок прекрасно знает, как на меня действуют эти грязные разговоры. Он приставляет широкую головку своего члена к моей щели и начинает входить, держась руками за концы ремня, словно за поводья кобылы.

Племенной кобылы. Мои яичники просто ноют по нему.

Он засаживает глубоко, глубже, слишком глубоко, так что мои бедра напрягаются от импульса сомкнуться. Когда это не удается, мое тело инстинктивно пытается задействовать руки, но и ими я воспользоваться не могу. Я пускаю слюни на кожу, не в силах произнести ни слова. Я полностью в его власти, и он не проявит милосердия.

Его ноздри раздуваются, когда он отстраняется, давая мне небольшое облегчение, прежде чем вогнать все обратно одним махом. Я выпускаю приглушенное проклятие в кожаный самодельный кляп, моя спина выгибается над диваном. Он заполняет меня до краев и растягивает, но мое тело уже знает его и медленно расслабляется вокруг него. Я дергаю бедрами ему навстречу, желая, чтобы он вколачивался в меня.

— Посмотри на себя. Ты принимаешь меня полностью, — говорит он, и мои глаза закатываются. — Этого должно хватить, чтобы заменить три посредственных хрена. — Он наматывает кожу на кулак, затягивая ее, заставляя ремень впиваться мне в щеки. Давая мне почувствовать свое полное доминирование.

Он начинает вбивать меня в диван, отрывая его передние ножки от пола при каждом толчке и заставляя его с грохотом опускаться каждый раз, когда отстраняется. Даже все эти мужчины не могут удержать его на месте. Сила его толчков сотрясает мой мозг, а его раздутые ноздри заставляют меня думать, что, возможно, запах крови от его жертв имеет к этому какое-то отношение.

Его жертвы... Охранники у моего дома с силой возвращаются в память.

Как мы здесь оказались? Когда я стала женщиной, которая позволяет убийце грязно трахать себя в комнате, полной людей, сразу после того, как отсюда вынесли гору трупов. Меня накрывает дежавю — охранники у служебной лестницы и обещание, которое я дала себе, когда узнала, что их убил Прист: никогда не прощать его за это; никогда больше не